Шесть соток правды. Старый дом, который дед построил в семьдесят втором, когда ещё не б...
Шесть соток правды. Старый дом, который дед построил в семьдесят втором, когда ещё не было ни забора, ни дороги, ни даже электричества. Фундамент из шлакоблоков, стены из бруса, крыша, которую перекрывали четыре раза. Дом стоит криво, скрипит на ветру и пахнет сыростью, старой олифой и теми годами, когда люди строили не для красоты, а чтобы было куда привезти ребёнка на лето. Я здесь вырос. Мои дети здесь выросли. Отец мой, Пётр Андреевич, семьдесят два года, до сих пор приезжает в апреле, уезжает в октябре и каждый год делает одно и то же: копает, сажает, поливает, ждёт. А потом собирает урожай — и половина его мёртвая. Пятнадцать лет подряд. Всё, что растёт вдоль правого забора — на границе с участком Зинаиды Константиновны — гибнет. Помидоры чернеют. Огурцы скручиваются. Клубника покрывается белым налётом и рассыпается в руках, как пепел. Смородина, которую мать сажала ещё при жизни, засохла за одно лето. Отец списывал на почву. На тень от забора. На «может, сорт не тот». Но я видел, как он стоит у грядки и смотрит на мёртвые кусты с тем выражением, с которым люди смотрят не на растения — а на несправедливость, которую не могут доказать. Зинаида Константиновна. Шестьдесят лет. Бывшая бухгалтер. Женщина из тех, у кого забор всегда выше, газон всегда зеленее, и голос всегда звучит так, будто она ведёт собрание ТСЖ. У неё был один принцип: соседи существуют для того, чтобы их контролировать. Конфликт начался давно — ещё с моей матери. Из-за дерева, которое «бросало тень на теплицу». Мать отказалась пилить. Зинаида с того дня здоровалась сквозь зубы, а через год дерево засохло само. Совпадение. Потом засохло второе. Потом земля вдоль забора стала странно пахнуть — кисловато, химически, будто кто-то пролил что-то не туда. Отец молчал. Не из слабости. Из усталости. Из той мужской усталости, когда ты семьдесят лет живёшь по правилу «не трогай — не тронут», а потом понимаешь, что тебя трогали все эти годы, просто тихо. В сентябре отец решил выкопать старый куст крыжовника — последний, что ещё держался у забора. Лопата ушла в землю на два штыка — и звякнула обо что-то металлическое. Он присел. Разгрёб руками. И достал из земли предмет, от которого у него побелели губы. Он позвонил мне в семь вечера. Голос был такой, какой я слышал один раз — когда умерла мама. — Приезжай. Прямо сейчас. И возьми с собой Игоря. Игорь — мой друг, агроном, работает в лаборатории при сельхозинституте. Я приехал через полтора часа. Отец сидел на крыльце, не зажигая свет. На ступеньке рядом лежала та самая вещь, завёрнутая в тряпку. Он развернул её и показал. И тогда я понял, что пятнадцать лет молчания только что закончились. В тряпке лежала пластиковая канистра — литра на полтора, мятая, пожелтевшая от времени, с почти стёртой этикеткой. Но я успел разглядеть три буквы и череп с костями. Гербицид. Не садовый, не магазинный — промышленный, из тех, которыми когда-то травили поля под совхозную свёклу, а потом запретили во всём Союзе ещё в восемьдесят девятом. Запретили не просто так: эта дрянь не разлагается десятилетиями, уходит в грунтовые воды и убивает всё, до чего дотягивается её корень. Канистра лежала горлышком вниз. Под ней — характерное чёрное пятно земли, спёкшейся в плотный комок. Кто-то закопал её аккуратно, не на глубину, а как раз так, чтобы каждую весну, когда земля оттаивает и идут дожди, отрава медленно сочилась вдоль забора — на нашу сторону. Игорь приехал через сорок минут. Молча присел на корточки, посветил фонариком, потом надел перчатки, которые всегда возил в багажнике, и осторожно поднял канистру за горлышко. — Петр Андреевич, — сказал он негромко, — вы в перчатках копали? Отец покачал головой...читать продолжение