Я завидую. Иногда. Недолго. И немного.
Я завидую. Иногда. Недолго. И немного. Потому что потом начинает щипать в носу, а в горле становится горячо. Тогда я качаю головой и стараюсь переключиться. Но она просачивается в мою жизнь заметками, бумажными фотографиями и флешбеками. Я с завистью вспоминаю, как у неё всё ровненько, правильно, и по любому вопросу — категоричное суждение, с которым беспополезно спорить. Ей всё понятно. Про всех. Человек лжёт? Плохой. Вычеркиваем. Не может за себя постоять? Слабак. В сторону. Она точно знает: каждый сам ответственен за всё, что с ним происходит. А значит — всё можно исправить. Самое забавное — у неё получается. Я всё гадаю: откуда столько бесстрашия, чтобы кромсать полотно жизни на нужные фигурки и делать аппликации? То, что не держится на клею, она безжалостно прибивает гвоздями. Даже если бьёт молотком по собственным пальцам. Но ей нравятся такие коллажи: чёткие, ровные, без изъянов. Хотя, кого я обманываю? Это не она мне завидует. Это я ей. Потому что у неё есть ответы на все вопросы. А у меня уже нет. Между нами разница в 25 лет. Она осталась там, в двухтысячных. Мне иногда душно не хватает её категоричности и 11-сантиметровых шпилек. Я уже не могу проскакать 12 часов на этих шпильках. И даже 3 часа — ад. Уже не могу уверенно заявить любому человеку от 3 до 73: «Сейчас я вам всё объясню». Боже, я в 20 лет готова была объяснять всё и всем, даже когда не спрашивали. А сейчас часто спрашивают — и мне всё чаще нечего сказать. Я не знаю. Монолитные истины плавятся и просвечивают на солнце. Время вымыло из моей жизни категоричность, как пустую породу на приисках. Оставив много другого — важного и красивого. И это теперь мое по праву. Есть много способов выстраивать жизнь, кроме как махать шашкой и поджигать мосты. Никогда о таком не мечтала, но жизнь научила и этому. Уже легко получается понять кого-угодно. Но понять, не значит оправдать. Уже жалко и родителей, воюющих с детьми, и этих самых воюющих детей. Всех обнять и плакать. Уже не удивляет женская мизогиния и мужская безжалостность. Всё ещё трогает, но не удивляет. Исчезли однобокие конфликты. Перестали завораживать выкрики про самодостаточность, просветление, успешность и «я — молодец, они — уроды». Каждому хочется быть молодцом. Если помогает — ок. Только без меня, пожалуйста. Стали понятнее те, кто пожимал плечами, не отвечал ударом на удар, молча уходил и жил дальше. Когда-то я думала — это благородство. Сейчас знаю: это лень и жадность. Лень связываться с тем, что не подходит. Лень дискутировать там, где важно не понять, а быть правым. Жадность до собственного времени. Понимаешь, что оно конечно, и выбираешь тратить его на себя и близких. Иногда вижу, что проживаю время не самым эффективным способом. Но уже не грызу себя. «Будет как будет» — всё чаще звучит изнутри. На собственное несовершенство смотрю то с любовью, то с грустью: «Есть только одна я. Я такая. И другой у меня нет». Всё легче приходят свои. Всё незаметнее исчезают чужие. Осталось не так много бескомпромиссного и резкого. Но оно осталось. Например, если кто-то задевает твоих. Разборки потом, наедине. А в моменте ты обнаруживаешь себя с шашкой наголо и нецензурными воплями. Своих немного. Они могут быть правы. Могут ошибаться. Неважно. Важно быть рядом. Ещё дёргается глаз, если кто-то гадит на твоей территории. Убирать за кем-то несложно, но лень. Всё чаще закрываешь дверь без сожалений, даже если прищемил чей-то хвост. До дзена неблизко. Есть то, что болит. Маркируешь красным флажком и просишь не трогать. Если не получается — бьёшь в морду, оправдывая себя реанимационными мероприятиями. Но и это всё реже. Единственное, что неизменно, — чувство юмора. Безотказный маркер распознавания своих. Наверное, когда-то и это перестанет быть верным. Но пока очень хочется, чтобы нет. И, да, оглядываясь назад, я почти верю, что я — синусоида.