Хорошо ты позвала. Рассказ
Хорошо ты позвала. Рассказ Сентябрь в этом году выдался гнилым. Дожди не просто лили — они висели в воздухе плотной, холодной взвесью, превращая опавшие листья в склизкую кашу. Валентина Аркадьевна стояла на перроне захолустной станции, кутаясь в воротник канадского пуховика. В одной руке она сжимала ручку дорогого чемодана на колесиках, в другой — трость с серебряным набалдашником. Она чувствовала себя десантником, выброшенным в тыл врага без парашюта. Из серой мороси вынырнуло такси — старая «Нива» цвета болотной тины. Пассажирская дверь со скрипом открылась. — Ну чего застыла? Давай сюда свою палку-копалку, помогу, — раздался прокуренный, но все еще зычный голос Антонины. Антонина Витальевна выглядела так, будто природа специально лепила ее в противовес подруге: квадратная, широкая в кости, одетая в болоньевую куртку и резиновые боты «прощай, молодость». Лицо у нее было обветренное, красное, а седые волосы торчали из-под вязаной шапки непослушным ежиком. В салоне пахло бензином, прелыми листьями и дешевым табаком. Валентина демонстративно прикрыла нос шелковым платочком. — Господи, Тоня. От тебя несет псиной и креозотом. Ты хоть окно приоткрой. — Не сахарная, не растаешь, — Водитель крутанул руль, выезжая на разбитый асфальт. — Привыкай. У меня тут не Эрмитаж. Это дача, Валюша. Территория свободы и свежего навоза. Они молчали всю дорогу. Сорок минут машина переваливалась через колдобины, пока не въехала в ворота старого СНТ. Дача Антонины была крепкой, приземистой, кирпичной — строил покойный муж-строитель на века. Никакого сайдинга, никаких альпийских горок. Только голый кирпич, шиферная крыша и разросшиеся яблони, стучащие ветками по стеклам. Внутри пахло сушеными грибами, пылью и уютом запустения. Антонина щелкнула выключателем, разгоняя полумрак. — Вот. Твоя комната. Окна на восток, солнце будет утром, ревматизм свой греть. Кровать пружинная, ортопедическая, я для сватьи покупала, да та помереть успела раньше. Располагайся. Валентина обвела взглядом комнату. Обои в мелкий цветочек, ковер на стене с оленями, сервант со стеклянными дверцами, забитый мутным хрусталем и фарфоровыми статуэтками. И огромная кровать с пирамидой взбитых подушек. — Я буду спать здесь? — спросила она севшим голосом. — Среди этого… мещанства? — Будешь, — спокойно подтвердила Антонина, проходя на кухню и загремев чайником. — Разворачивай свои манатки. Ужин через полчаса. Картошка жареная с салом. Это был их первый совместный вечер после шестидесяти лет знакомства. Шестидесяти лет непрерывного соревнования. Соревнование началось в пятом классе. — У моего папы орден Ленина! — шептала на ухо Валька отличница. — А мой папка вчера во дворе дяде Коле фингал поставил, когда тот его толкнул! — хвасталась Тонька двоечница. Весь класс смотрел на Тонькиного отца с обожанием, а на Валькиного — как на музейный экспонат. Оно продолжалось в сорок лет. У Валентины — муж атташе, квартира на Кутузовском, сын поступает в МГИМО. У Тони — муж-алкоголик (царствие небесное, прибрал бог рано), кооперативная двушка в Бибирево и дочь, выскочившая замуж за рокера. Валентина приносила на работу французскую тушь и презрительно цокала языком, глядя на Тонину польскую косметику. А Антонина приходила в новой норковой шапке — купленной, черт возьми, на честно заработанные деньги от продажи машины перегнивших огурцов с дачи — и громко жаловалась на мигрень, чтобы Валя подавилась своей тушью от зависти. И вот финал. Две старухи. Одна привезла с собой три флакона сердечных капель, биотуалетную бумагу и портативный увлажнитель воздуха. Другая встретила ее самогоном на кедровых орешках. — За встречу, — Антонина подняла граненый лафитник. Глаза у нее блестели озорно, совсем как в молодости. — Чтобы нам тут не скиснуть. — Я не употребляю спиртное, — сухо ответила Валентина. — У меня давление двести на сто десять. — Потому и двести, что желчь внутри бродит, — отрезала Антонина. — Выпей. Для расширения сосудов. Как лекарство.