Втроем оно и вправду теплее. Рассказ
Втроем оно и вправду теплее. Рассказ Осень в их поселке пахла мокрой землей и горькой полынью. Дом, куда Степан Петрович привел свою Нину сорок лет назад, давно покосился, а яблоня во дворе высохла после одной лютой зимы. Сам Степан к семидесяти годам ссохся, стал легким, как сухое дерево, но спина его сгорбилась не от тяжести прожитых лет, а от стыда. Когда-то он ушел от жены Вари громко, с чемоданом и праведным гневом на лице. Сказал, что жизнь проходит мимо, что Варя — это засаленный фартук и вечные щи, а Нина — праздник, крепкие духи и смех. Варя тогда молча сняла обручальное кольцо, положила на край стола и ушла плакать в сарай. А через месяц Степан перевез свои рубашки в светлую квартиру Нины на другом конце города. Первые годы были похожи на затянувшийся отпуск. Потом наступили будни. У Нины оказался скверный характер: она любила командовать, требовала отчета за каждую копейку и ревновала Степана даже к телевизору. Праздник кончился, начались те же самые щи, только варила их другая женщина, и казались они Степану пресными. Но деваться было некуда — мосты сожжены, да и привычка держать спину ровно перед бывшей женой заставляла терпеть. Старость подкралась незаметно, ударив сразу по обоим. Сначала у Нины отнялись ноги — тяжелый диабет съел сосуды. Она лежала в спальне, грузная, вечно недовольная, и кричала так, что звенели стекла: то воды ей принеси не той температуры, то подушку взбей иначе. Степан крутился белкой, мыл ее тяжелое тело, терпел запах лекарств и капризы, чувствуя, как силы вытекают из него вместе с потом. А через полгода слег и сам. Инфаркт прошел по касательной, оставив после себя свинцовую слабость и кашель, который выворачивал легкие наизнанку. Теперь уже Нина пыталась вставать, чтобы принести ему стакан воды, падала обратно на подушки и беззвучно плакала от бессилия. Они сидели в двух разных комнатах парализованные, злые на весь мир и друг на друга, медленно угасая в одиночестве своей запоздалой любви. В один из таких дней, когда Степан смог наконец доковылять до кухни, в дверь позвонили. Он открыл, держась за косяк, и увидел Варю. Она совсем не изменилась. Седые волосы все так же гладко зачесаны в узел, плечи прямые, а в руках — огромная хозяйственная сумка, из которой торчали перья зеленого лука. Время обошло ее стороной, может быть, потому, что она никогда никому не желала зла. — Здравствуй, Степан, — сказала она просто, переступая порог. Сняла резиновые сапоги, надела тапочки, которые стояли здесь же, у двери, будто никуда и не уходила. Прошла на кухню, достала из сумки куриное филе, картошку, банку малинового варенья. — Совсем запустил хозяйство. Пыль везде. Степан хотел что-то спросить, возмутиться, напомнить про кольцо на столе, но вместо этого закашлялся и тяжело опустился на табурет. Варя раздела его, послушала стетоскопом дыхание — оказывается, она до сих пор дежурила медсестрой в районной поликлинике, стаж не прерывался ни на день. Достала из сумки старый шерстяной платок, укутала ему плечи. — Лежи, горе луковое. Я сейчас бульон поставлю. Она вошла в спальню к Нине без стука. Та сжалась в комок, ожидая упреков или скандала. Сорок лет Варя видела эту женщину своим наказанием. — Здравствуй, Нина, — сказала Варя, ставя сумку на пол. — Давай-ка градусник поставим. И памперс тебе свежий привезла, я знаю, какой размер брать. Переворачивайся давай, спину протру камфорным спиртом, а то пролежни пойдут. Нина смотрела на нее круглыми, испуганными глазами старой птицы и молчала. Она ждала мести, а получила сухие, уверенные руки профессиональной сиделки. С того дня дом зажил странной, тихой жизнью. Утром Варя открывала форточки, выгоняя больничный запах. Она кормила мужа жидким куриным супом с ложечки, вытирая ему подбородок салфеткой. Потом шла к Нине, меняла белье, делала уколы строго по часам, расчесывала ее редеющие волосы. Днем обе женщины сидели на кухне. Варя вязала носки для районной больницы, а Нина листала старые журналы, которые приносила бывшая соперница. Они почти не