Они нашли Машу в кабинете директора детского дома. Девочка сидела на краешке стула, оде...
Они нашли Машу в кабинете директора детского дома. Девочка сидела на краешке стула, одетая в казенный серый кардиган. Она держала спину неестественно прямо, но пальцы, сжимающие лямку рюкзака, мелко дрожали. Когда Андрей вошел, она даже не подняла головы. Весь ее вид кричал: «Я никому не нужна, попробуйте только троньте». Директор монотонно зачитывала бумаги. Андрей мялся в углу, бледный и чужой. Тогда вперед шагнула Ирина. Она подошла к девочке, сняла свое собственное льняное платье-кардиган — светлое, домашнее, пахнущее морем и солнцезащитным кремом — и накинула его Маше на плечи. Девочка дернулась, но ткань окутала ее прохладой и уютом. — Обгоришь, — просто сказала Ирина, присаживаясь перед ней на корточки, чтобы оказаться на одном уровне. — Меня зовут тетя Ира. А это твой папа. Он немного напуган, потому что впервые видит такую красивую дочку. Давай поедем домой? Там твои братья строят во дворе шалаш, которому позавидовал бы любой индеец. Им нужен главный архитектор, а то они вечно ругаются. Маша моргнула. Медленно посмотрела на свои колени, укрытые чужим платьем, потом перевела синий, недоверчивый взгляд на Андрея. Тот сделал шаг, упал перед дочерью на колени прямо на линолеум кабинета и беззвучно заплакал. Сквозь слезы он протянул руку и коснулся ее темных волос — точно так же, как трепал макушки своих сыновей. Дома началась новая жизнь, похожая на попытку жонглировать горящими факелами. Маша оказалась колючей, как еж. Первые две недели она ела стоя на кухне, готовая сорваться и убежать обратно в детдом при малейшем резком звуке. Близнецы ревновали отчаянно, делили территорию, прятали от нее сладости и пульт от вентилятора. Семилетний Мишка единственный принял сестру сразу, притащив ей своего любимого, полулысого плюшевого медведя и ведро для сбора малины в саду. Андрей продержался ровно месяц. Однажды вечером после смены он пришел трезвый, но сел на пол в коридоре и зарычал от бессилия. Запах алкоголя снова появился в прихожей. Ирина не стала кричать. Она молча помогла ему подняться, раздела, уложила спать. А утром, когда дети убежали купаться на речку, села напротив. — Все, Андрюша, — сказала она. — Так больше нельзя. Если ты сломаешься, я не вытащу четверых детей одна. Выбирай: либо бутылка, либо мы. Включая твою дочь. Это был ультиматум, которого она боялась всю жизнь. Но Андрей посмотрел на нее осмысленным, ясным взглядом. Страх ушел, осталась только усталость и решимость. — Вызывай врача, — сказал он. Кодировка, группы поддержки, тяжелые месяцы ломки. Ирина работала за двоих, скрывая от мальчиков финансовые дыры. Андрей похудел, почернел от загара, работая на участке, но в руках появилась сталь. Он перестал прятать глаза. Вечером он помогал старшей дочери с геометрией, с которой у той совсем не ладилось, учил близнецов играть в футбол на вытоптанном школьном поле, а ночью подрабатывал грузчиком на складе, чтобы накопить Маше на хороший ноутбук для учебы. Однажды августовским днем семья собралась на веранде дачи. За большим деревянным столом уже не было места холоду. Пашка и Лешка азартно спорили с Машей о том, кто пойдет чистить картошку для костра, Мишка рисовал всех цветными карандашами. Андрей, загорелый дочерна и помолодевший, чистил пойманную утром рыбу — взял на себя обязанность готовить ужин по выходным. Маша случайно задела локтем чашку. Фаянс полетел на старые доски пола. Девочка замерла, втянув голову в плечи и ожидая крика — старой привычки из прошлой жизни. — Ой, мамин любимый Кузнецовский фарфор! — театрально всплеснул руками Андрей. — Ну все, Мария Андреевна, объявляю домашний арест. Будете весь вечер смотреть со мной старые комедии на проекторе. Все рассмеялись. Маша улыбнулась — широко, искренне, впервые по-настоящему расслабившись. Она встала, собрала осколки и крепко обняла отца сзади, уткнувшись носом в пропахшую дымом и речной водой рубашку. — Пап, — тихо сказала она. — Спасибо, что забрал.