Началась другая жизнь. Жизнь, в которой день измерялся не часами, а процедурами. 6:00 —... — 28 сентября 2026 г. в 11:03:58.541
Началась другая жизнь. Жизнь, в которой день измерялся не часами, а процедурами. 6:00 — перевернуть, чтобы не было пролежней. 7:00 — промыть зонд, влить питательную смесь. 9:00 — массаж онемевших ног. 12:00 — перестелить белье. 15:00 — обработка пролежня на копчике. 23:00 — снова перевернуть. Виктор весил теперь не больше семидесяти килограммов. Мышцы высохли, лицо осунулось и стало странно детским, беззащитным. Елена похудела, под глазами залегли черные тени. По ночам, когда она сидела в кресле у его кровати и слушала мерное гудение аппарата, измеряющего давление, она впервые за тридцать лет позволяла себе думать. Она думала о том, что в этой тишине, когда исчез его громкий, властный голос, она наконец-то смогла дышать. И ей было невыносимо стыдно за эту мысль. Однажды утром, меняя ему постель, она задела рукой его ладонь. Пальцы Виктора, всегда такие тяжелые и требовательные, дрогнули и слабо сжали ее руку. Елена замерла. Она посмотрела на его лицо. Веки дрогнули. Он пытался сфокусировать взгляд. Губы, сухие и потрескавшиеся, шевельнулись. Он не мог говорить из-за трахеостомы, но он издавал низкий, мычащий звук. Глаза, мутные после комы, смотрели на нее. В них не было привычного раздражения или злости. В них был животный, первобытный страх. Виктор видел над собой потолок своей спальни. Он чувствовал, что не может пошевелиться. Он пытался позвать на помощь, но из горла вырывался только сип. Он помнил, как был сильным. Помнил, как кричал на эту серую мышь, свою жену. Помнил, как смеялся над ее рисунками. А теперь он лежал мокрый под собственной тяжестью, беспомощный, и единственное живое существо в комнате — эта самая серая мышь. Он замычал громче, отчаянно. Пытаясь сказать: «Уходи! Оставь меня! Ты должна меня ненавидеть!» Елена свободной рукой вытерла выступившие от напряжения слезы. Она наклонилась к самому его лицу, чтобы он видел ее губы, и сказала тихо, так, как никогда не говорила с ним при жизни: — Тише, Витя. Я здесь. Я никуда не уйду. Она поправила подушку у него под головой, легонько погладила его по слипшимся редким волосам и добавила: — Сейчас будем кушать. А потом я открою окно, там такая весна красивая. Я тебе нарисую ее. Я, оказывается, еще помню, как держать кисточку. Виктор закрыл глаза. По его щеке, изуродованной параличом, медленно сползла одинокая слеза. Впервые за тридцать лет он не оттолкнул ее руку.