рассталась с детьми, и вдруг мир качнулся, потемнел по краям — асфальт стремительно дви... — 6 августа 2026 г. в 05:32:42.136
рассталась с детьми, и вдруг мир качнулся, потемнел по краям — асфальт стремительно двинулся навстречу. Очнулась она в незнакомом помещении, пахнущем тестом и подсолнечным маслом. Над ней, склонившись, стоял Илья, толстяк из пирожковой. В его лице, прежде самодовольном и хитроватом, сейчас читалась тревога. Женя попыталась подняться, но он удержал её за плечо. — Тихо, тихо, — сказал он, и в его голосе прозвучало неожиданное беспокойство. — Лежи, не дёргайся. Ты в обморок свалилась прямо у входа. Притащил тебя в подсобку. — Что вам от меня нужно? — спросила Женя, с трудом фокусируя взгляд. — Да ничего сейчас от тебя не нужно, — вздохнул мужчина, и в его голосе прозвучало что-то похожее на смущение. — Свидание на потом отложим. Может, как-нибудь сама сподобишься, по доброй воле. Что ж, я совсем без совести не буду женщину, голодную без сознания, уговаривать. Он налил из термоса кружку горячего чая и положил рядом пирожок с картошкой. — Ешь, пей, — сказал Илья. — А там, если сил хватит и желание будет, приступай к работе. Оплата в конце смены. Не понравится — уйдёшь в любой момент. Никто держать не станет. Евгения, всё ещё не до конца веря в такую перемену, дрожащими руками взяла кружку и сделала первый глоток. Тепло разлилось по телу, а вместе с ним пришли непрошеные слёзы — от усталости, голода и того, что хоть кто-то за эти двое суток проявил к ней что-то похожее на человечность. Пусть даже такой странный и грубоватый человек, как Илья. Она молча допила чай и доела пирожок, чувствуя, как тепло разливается по телу, а затем согласно кивнула. Хозяин выдал ей рабочий халат в мелкий цветочек, явно ношенный ни одной уборщицей до неё. — Переодевайся вон там за занавеской, — сказал он, кивнув в угол подсобки. — Тряпки, вёдра, моющие — всё в кладовке найдёшь. Начинай с зала, потом за противни возьмёшься. Они с обеда немытые стоят, всё в застывшем жиру. Работа оказалась куда тяжелее, чем ей представлялось. Полы в зале, липкие от многолетних наслоений жира и сахарной пудры, не поддавались обычной швабре — приходилось соскребать грязь ножом, а затем мыть и оттирать въевшиеся пятна. Спина заныла уже через полчаса. Противни оказались отдельным испытанием — застывший жир на них превратился в плотную коричневую корку, и отмывать её приходилось горячей водой с содой, а ещё до одури тереть металлической мочалкой, пока руки не начинали неметь от воды и въевшегося моющего средства. К вечеру Евгения едва держалась на ногах. Ладони жгло от многочисленных мелких царапин, спина отзывалась болью при каждом наклоне. Отчаяние накатывало волнами, хотелось всё бросить, сесть на пол и заплакать. Но что-то упрямое, унаследованное от мамы, не позволяло опустить руки. «Не сдамся», — повторяла она себе, стиснув зубы и продолжая тереть очередной противень. К закрытию Илья обошёл зал и, придирчиво осмотрев работу, одобрительно хмыкнул. — Гляжу я, ты не белоручка, — сказал он, пересчитывая мелкие купюры и протягивая ей заработанное. — Многие бы уже сбежали, а ты держишься. — Держусь, — ответила Женя, пряча деньги в карман. — Спать можно здесь же, в подсобке, — добавил Илья, доставая откуда-то старый, истёртый матрас и сложенное одеяло. — Только с огнём поосторожней. Обогреватель на ночь не вздумай включать без присмотра. Пожара мне только тут не хватало. — Да, пожаров с меня и правда достаточно, — с грустью сказала Женя, укладываясь на продавленный матрас. Илья, не поняв намёка, лишь пожал плечами и ушёл, погасив свет.