— Ну привет, невеста. Слушок прошёл. Ты себе докторишку подцепила (часть 3)
— Ну привет, невеста. Слушок прошёл. Ты себе докторишку подцепила (часть 3) Борис отнял руки от лица, посмотрел на жену, на застывшую в дверях Наталью и потом снова на Ларису. — Я твой дядя, девочка моя, — тихо ответил он. И эти слова прогремели на кухне, как гром. — Отец твой, мой младший брат Виктор. Галина Петровна охнула и прижала руки к груди. — Витя, сядь, дочка. Слушайте обе, хватит с меня этой тайны. Всю душу она мне вымотала. Галя, ты помнишь, что случилось в январе восемьдесят четвёртого? — Ещё бы не помнить, — всхлипнула Галина Петровна. — Ты тогда с рейса не вернулся. Мы с маленькой Натальей всю ночь проплакали. — Я тебе рассказывал, мы на трассе застряли, но рассказал не всё, — Борис тяжело вздохнул. — Я вёз детей. Двадцать два ребёнка возвращались с областной школьной ёлки. Мотор заглох посреди степей. Мороз под тридцать. Ветер с ног сбивает. Связи нет. Автобус остывал на глазах. Дети начали плакать. И была со мной кондуктор Валя. Твоя мать, Лариса. Девчонка совсем, девятнадцать лет. Он замолк, собираясь силами. — В салоне мальчик был лет девяти. Варежки где-то потерял, руки побелели, кричит от боли. Валя сняла свои пуховые варежки и надела ему на руки. Сняла платок, замотала его, а потом подошла ко мне. «Боря, — говорит, — пойду за подмогой до светлой, километров шесть через поле. Я дойду». Я кричал на неё, запрещал, говорил, что сгинет в снегу. Она смотрела упрямо: «Если будем сидеть, все замёрзнут». И ушла в метель без варежек. Лариса слушала, и по её щекам текли слёзы. — Через три часа она привела трактор с санями. Все двадцать два ребёнка живы, здоровы остались, а Валю прямо оттуда на скорой везли. Пальцы обморожены, лицо обветрено. Я к ней каждый день в больницу ездил, гостинцы возил. Начальство пороги обивало, героя ей дать хотели. А через неделю врач отзывает меня в коридор и спрашивает: «Вы ей кто? Муж? У неё два месяца беременности. Чудом ребёнка не потеряла после такого переохлаждения». — А при чём здесь Виктор? — прошептала Лариса. — Да при том, что брат мой был ей женихом, — горько усмехнулся Борис. — Любили друг друга. Только в самом начале января его по распределению от института отправили в Норильск. Уезжал, божился: «Валечка, устроюсь. Первым же письмом пришлю адрес и вызов тебе оформлю. Жди». И уехал. Писем нет. Ни через месяц, ни через два, ни одного. — Почему? — спросила Лариса, сжимая кулаки. — А кто же теперь знает? Северная почта, бураны, может, потерялись, может, адресом ошибся. А к весне Валя решила, что он бросил её. Живот уже расти начал. Отец её, Никифор Степанович, как узнал, бушевал так, что окна дрожали, но из дома не выгнал. А Валя гордая была. Когда её выписывали, заставила меня иконой поклясться, что я никому, а уж тем более Виктору, не скажу про ребёнка. «Не нужен он мне, раз я ему не нужна. Сама воспитаю. А скажешь ему — прокляну». Вот так и сказала. На кухне было слышно только тиканье старых ходиков. — Вы сдержали слово, — тихо сказала Лариса. — Сдержал. На свою беду, — по морщинистой щеке скатилась слеза. — Весной восемьдесят пятого Виктор приехал в первый отпуск. Чёрный, худой, глаза горят. «Где Валя? Я ей пишу, пишу, она не отвечает. Куда подевалась?» А я ж клятвой обязан. Смотрел родному брату в глаза и врал. Говорю, мол, Витя, у неё своя жизнь давно. Не ищи её. Просила не беспокоить. — Боже мой, — выдохнула Галина Петровна.