Как в случае со звуком «буба», где форма рта передаёт круглую форму, так и писком ты пе... — 14 июля 2026 г. в 11:51:19.156
Как в случае со звуком «буба», где форма рта передаёт круглую форму, так и писком ты передаёшь нечто особенное. И если у тебя нет способности издавать «круглый» звук, то, возможно, ты вообще не сможешь мыслить о круглом или будешь мыслить об этом иначе (как аналогия: если котят в определенный момент их развития поместить в среду, где вообще не будет вертикальных линий, то после они смогут их различать – без стимулов не сформируются соответствующие нейронные сети). И даже если языковая система разрастется до таких размеров, что охватит все (что спорно), форма итогового языка, а значит и форма мышления, будет определяться путем разрастания этого языка, историей его развития, а история будет определяться условиями – изначальной формой протоязыка, средой и событиями, через которые язык пройдет. В итоге получается, что когда мы говорим о происхождении первых условных знаков — не тех, которые буквально означают опасность: «орел», «змея» или «леопард» (когда под каждое значение есть определённый звук, при этом он близок к самым первичным простым крикам, выражающим эмоции – смех, крик боли), а когда есть комбинации звуков, которые означают изначально что-то другое, когда начинает складываться третье значение, — и сама характеристика звука как будто бы частично теряет своё буквальное обозначение, - тогда появляется какая-то первичная символьность. И она, вот эта вот возможность первой символьности, она тоже должна определяться первичными формами тех звуков, которые были изначально. Можно предположить, что разные крики мартышек не только указывают на хищника, но и неявно кодируют различные поведенческие стратегии: при виде орла — взглянуть вверх/спрятаться в кустах, леопарда — забраться на дерево, змеи — встать на задние лапы и осмотреться. Тогда спонтанная или намеренная последовательность криков могла интуитивно вызывать более сложную или сбалансированную поведенческую реакцию, адаптированную к неоднозначной угрозе. Комбинация, включающая, например, элементы тревожных и успокаивающих звуков, могла означать необходимость повышенной бдительности без потери группового контакта. Или же более радикально, смесь разных звуков создают комбинированный поведенческий паттерн с совершенно новым смыслом (при том что составляющие части не новые, и появиться этот комбинированный звук мог как случайно, так и в виде озарения «для того, чтобы получить от сородича С, надо крикнуть А и В вместе»). То есть должна существовать какая-то комбинация предрасположенностей к соединению этих звуков, какая-то особая ситуация, совмещающая в себе признаки того, к чему отсылают комбинируемые звуки (к виду опасности и к соответствующему алгоритму поведения). Здесь, вероятно, присутствует и фактор случайности — в определённых обстоятельствах так сложилось, и появился именно такой звук. Но, в целом, получается несколько определяющих факторов. Первый успешный опыт модуляции поведения с помощью комбинации мог произойти в уникальной ситуации, когда спонтанная последовательность криков случайно привела к более организованному и полезному групповому действию, которое затем могло быть подхвачено и закрепиться в памяти популяции через социальное обучение. Вспомним, что разные звуки у обезьян обозначают разные стратегии избегания опасностей. Здесь не слишком важно, как в деталях это происходит, важен принцип. Как уже было упомянуть, при виде орла нужно взглянуть вверх/спрятаться в кустах, леопарда — забраться на дерево, змеи — встать на задние лапы и осмотреться. Таким образом, изначальный звук означает не только вид угрозы, но и предписывает определённую стратегию поведения в ответ. Из этой разницы возникают различные варианты значений, которые могут порождаться синтезом этих звуков. И когда ты произносишь комбинацию «орел-змея», то можешь интуитивно побудить другого осмотреться и отойти немного в сторону, под дерево, тем самым закрепляя в памяти ассоциацию.