компульсивный постмодерн

Ключом к ответу здесь может быть маленькая особенность мышления, отличие феноменов вспоминания и напоминания. Есть такой забавный очевидный момент: если указать человеку на какую-нибудь локацию со сложным названием и спросить: "как называется это?" – он почти наверняка не сможет вспомнить. А вот если спросить: "знаешь, что такое это Х?" – он сразу вспомнит. Как это работает?

Чтобы отказаться от какой-нибудь привычки, привязанности, любого привычного алгоритма поведения или потребности, ничего особенного с самим возникающим внутри желанием делать не нужно, не нужно его побеждать. Нужно найти новое поведение, новое решение, а не увеличить усилия. Это работает в любой сфере жизни. Нужен ключ, а не таран. Таран-то ведь все равно приделать делать из самого себя. Если ты не сделан из того, из чего делают тараны, то тараном ты и не станешь. Ну а если сделан – то это и есть твой ключ. Как обычно все происходит? В какой-то момент появляется зудящее желание ощутить что-то. И ты следуешь этому побуждению, зачастую даже не задумываясь, что между возникновением желания и его исполнением вообще может что-то находиться. В такие моменты стоит обращать внимание на само жела…

себе. Аналогично и в языке: не само слово имеет значение, а его соотношение с другими словами и то, как оно с ними соотносится. И в контексте этих двух идей возникает такая модель, что в мозгу между связями – нейроны, но они не содержат память о предметах. А в речи между связями – слова. Что, если они работают примерно также? Не они сами означают предмет – его означает невидимый контекст смысла, а смысл содержится в ощущении различения предметов. То есть, опять же, не самим словом определяется предмет, а соотношениями и местом слова в структуре, определяемом структурой этих соотношений. Нет связи между означаемым и означающим. Есть взаимодействия и соотношения, различия и границы в мире, смысл как ощущение связан именно с ними. Структура речи – это структура связей между словами. И она свя…

взаимодействует и закручивается вихрь. Или как стаи грачей. Нет грача, который связан с формой, которую стая создает, каждый грач просто движется по сложной траектории, согласующейся в реальном времени с траекториями других грачей. Но вместе это формирует как будто-то бы живущую отдельной жизнью сущность. Однако никакой общей «целой» формы нет, она есть только для нас, потому что то же, что делают грачи, делают нейроны в нашем мозгу. Всё это важно по двум причинам. Во-первых, это даёт ответ на изначальный вопрос о том, как формируется память: вероятно, она формируется из первичных связей, из фиксации моментов вроде «это похоже на это, это не похоже». Именно эти соотношения записываются первыми, а затем уже на их основе возникает иллюзия объектов, и эта иллюзия поддерживается существован…

Интуитивно кажется, что в памяти должны содержаться воспоминания именно об объектах: что есть структура, которая содержит в себе отпечаток объекта, как след, «фотографию». В мире, захваченном компьютерами, проще думать о том, что элементарная единица памяти должна хранить информацию о каком-то объекте, о его пикселе. Но эта аналогия не работает для описания механизмов памяти в мозге. В памяти есть физические эквиваленты, которые содержат в себе информацию именно об отличиях между предметами, а не о предметах. И эта память об отличиях и делает возможным формирование феномена предметности: «обрамление» из памяти об отличиях – это и есть границы предметов, которые потом мозг ассоциирует со словами, обозначающими эти предметы. Кажется, что в такой системе обязательно должен быть какой-то эк…