— Я был детдомовским довеском, — усмехнулся он. Через час я выставила его вещи за дверь
— Я был детдомовским довеском, — усмехнулся он. Через час я выставила его вещи за дверь На обеденном столе лежал пожелтевший картонный бланк с синей печатью. Антонина сразу узнала обтрепанные края справки из городского Дома малютки, выданной в марте 1999 года. — Интересное чтиво, — Вадим привалился плечом к дверному косяку. Он крутил в руках связку ключей. Антонина замерла с влажным полотенцем в руках. — Где ты это взял? — сухо спросила она. — В шкатулке с дедовыми медалями. Сын прошел на кухню. Сел на табуретку, широко расставив ноги. — Значит, три года, да? — Вадим усмехнулся. — Я был не младенцем из роддома. Я был детдомовским довеском. А ты мне всю жизнь сказки про тяжелые роды рассказывала. Антонина положила полотенце на край раковины. Сердце стучало в горле. Она скрывала это двадцать семь лет. Переехала в другой регион. Выправила новые метрики через знакомую в ЗАГСе, сдвинув дату рождения на пять месяцев, чтобы никто не задавал вопросов о его задержке в развитии. — Я твоя мать, Вадик. — Ты опекунша, — отрезал он. — Или усыновительница. Как там по закону? Суть в том, Тоня, что ты украла мою настоящую биографию. Он впервые назвал её по имени. Антонина почувствовала, как холодеют пальцы. — Украла? — переспросила она. — Я забрала тебя с рахитом и чесоткой. Ты до четырех лет ложку держать не умел. — Ой, не надо давить на жалость! — Вадим ударил ладонью по столу. — Ты купила себе живую игрушку, потому что свои не получались. Ты эгоистка. — Выметайся из моей кухни, — тихо сказала Антонина. Вечером телефон завибрировал. Экран высветил имя Эльвиры. Жена Вадима звонила крайне редко и только если ей были нужны деньги на отдых. Антонина нажала кнопку приема. — Антонина Петровна, нам нужно серьезно поговорить, — голос невестки звучал елейно. — Вадик в ужасном состоянии. У него паническая атака. — Дай ему валерьянки, Эля. — Вы не понимаете. Вы разрушили его идентичность. Человек…