— Да спятил мужик от горя, — шептала Нюрка. Я неотрывно смотрела на детский сандалик в ...
— Да спятил мужик от горя, — шептала Нюрка. Я неотрывно смотрела на детский сандалик в его руках Красный детский сандалик двадцать четвертого размера. Затертый мысок. Оторванная железная пряжка. Я смотрела на эту обувку в огромных руках Михаила и чувствовала, как по спине стекает липкий пот. — Чего он вцепился в него? — зашептала сбоку соседка Нюрка. — Помолчи, — резко одернула я. — Да спятил мужик от горя, — не унималась Нюрка. Михаил стоял у края глинистой ямы. Он не плакал. Он вообще никогда не плакал. Ни когда жена сбежала четырнадцать лет назад. Ни когда на пилораме ногу бревном раздробило. А сейчас хоронил единственную дочь. Оксане было всего двадцать восемь. Ветер трепал клеенку на венках. В воздухе пахло мокрой хвоей и перегаром от копачей. — Оксаночка! На кого же ты меня покинула! — завыл на другой стороне ямы Антон. Зять театрально упал на колени прямо в рыжую грязь. Он закрыл лицо руками. Плечи тряслись. Я, как местный фельдшер, видела много горя. Но здесь что-то царапало глаз. Антон слишком громко всхлипывал. Слишком аккуратно опускался на колени, чтобы не испачкать светлые брюки. Михаил даже не повернул головы в сторону зятя. Он молча смотрел на полированный гроб. Пальцы с такой силой сжимали крошечный красный сандалик, что побелели костяшки. Поминки устроили в сельской столовой. Звякали алюминиевые вилки. Пахло кислым борщом и дешевой водкой. Я сидела с краю, ближе к выходу. Мой потрепанный медицинский чемоданчик лежал на соседнем стуле. Антон подсел ко мне на сороковой минуте. От него разило луком и коньяком. — Степановна, — он навалился локтем на стол. — Чего тебе, Антон? — я отодвинула тарелку с кутьей. — Ты же карту ее медицинскую вела? — он сузил глаза. — Вела, — кивнула я. — Напиши задним числом, что у нее головокружения были, — зашептал он. — Что падала она часто. Вестибулярный аппарат слабый. — Зачем это? — Менты вопросы задают, — сплюнул зять. — Упала с лестницы в собственном…