— Это счет за твое равнодушие, — сказала свекровь. На следующий день я подала на развод
— Это счет за твое равнодушие, — сказала свекровь. На следующий день я подала на развод — Это счет за твое равнодушие, Оксаночка, — Нина Валерьевна аккуратно положила на кухонный стол бордовый ежедневник. Я замерла с чашкой остывшего кофе. Потертая обложка подозрительно блестела в свете лампы. Я работала без выходных восемь месяцев. А сейчас мне принесли приговор. — Какой еще счет? — хрипло спросила я. — Твоих долгов перед семьей! — повысила голос свекровь. Я потянулась к пухлому блокноту. Открыла первую попавшуюся страницу. Там мелким, бисерным почерком шли списки. 14 марта. Оксанка не позвонила тете Вере. День ангела пропущен. Бессердечная дрянь. — Вы это серьезно? — у меня перехватило дыхание. — Читай дальше, Ксюша. Вслух читай! — потребовала она. Из коридора раздались тяжелые шаги. На кухню ввалился мой муж Илья. В руках он держал надкушенное яблоко. — Мам, ну чего ты начинаешь с утра? — лениво протянул он. — Пусть твоя Ксюха посмотрит на себя со стороны! — отрезала Нина Валерьевна. Я перевернула хрустящую страницу. 28 мая. У Мариночки юбилей. Невестка сослалась на срочный отчет. Прислала курьера с цветами. Позор. — Вы вели на меня досье? — прошептала я, чувствуя, как холодеют пальцы. — Это не досье, а летопись твоего эгоизма, — свекровь присела на табуретку и скрестила руки. — Летопись? — нервный смешок вырвался сам собой. — Нина Валерьевна, я работаю по четырнадцать часов в сутки! — И что? — фыркнула она. — Все работают! Я посмотрела на Илью. Он жевал яблоко и смотрел в окно. Прошлой весной мы взяли ипотеку на четыре миллиона. Платеж составлял шестьдесят восемь тысяч в месяц. Илья зарабатывал сорок. Остальное тащила я. — Илюша, ты ничего не хочешь сказать своей маме? — тихо спросила я. — А что я скажу? — он пожал плечами. — Мама во многом права, Ксюш. — Права? — Ты совсем очерствела со своими деньгами. Я снова уткнулась в дневник. Каждая строчка дышала ядом. Свекровь фиксировала…