— Бабуль, я в кассу стою, — ответила я. Это был наш последний разговор
— Бабуль, я в кассу стою, — ответила я. Это был наш последний разговор 11:42. Тетя Тома. Мамы больше нет. Приезжай. Я стояла посреди строительного магазина. В руках застыл тяжелый пакет с затиркой. Цвет «Ваниль». — Чего встала? — Вадим раздраженно дернул меня за рукав. — Нам еще плитку в ванную грузить. Очередь подойдет сейчас. — Бабушка умерла, — глухо произнесла я. Пакет выскользнул из рук. Ударился о бетонный пол. Белая пыль испачкала мои новые кроссовки. Вадим скривился. — Ну, восемьдесят два года, Марин, — муж поправил воротник рубашки. — Отмучилась старушка. Пожила свое. Поехали, пробки уже собираются. А у меня перед глазами стоял вчерашний вечер. На часах было 19:15. Экран телефона светился именем «Бабуля». Я тогда стояла у кассы. — Мариночка, девочка моя, ты где? — ее голос дрожал. — Бабуль, я в кассу стою. За обоями. — А мне дышать тяжело сегодня, Мариш. — Бабуль, ну форточку открой. Тетя Тома дома? — Дома. Злая она. Опять кричит на меня. — Бабуль, я перезвоню, моя очередь! Карту ищу! Я нажала красную кнопку. На экране высветилась длительность разговора. 1 минута 14 секунд. Это были наши последние слова. Ради дурацких обоев. В подъезде хрущевки пахло кошками и подгоревшим луком. Мы с Вадимом поднялись на второй этаж. Дверь сорок второй квартиры была приоткрыта. Я шагнула в полумрак коридора. Запах валерьянки и хлорки ударил в нос. Тетя Тома сидела на кухне. Пластиковой ложечкой она размешивала дешевый растворимый кофе. Глаза сухие. Спина прямая. Ни одной слезинки на бледном лице. — Разувайтесь, — бросила она, не глядя на нас. — Я полы только что с доместосом протерла. Я прошла на кухню. Села на скрипучую табуретку. Вадим остался стоять в дверях, брезгливо оглядывая старые обои. — Во сколько это случилось? — тихо спросила я. — Да кто ж знает, — тетя Тома отпила кофе. — Утром зашла с кашей, а она холодная. Часов в девять, наверное. Я уже участкового вызвала.…