НЕ РОДИСЬ КРАСИВОЙ 2 - 38 — 16 июня 2026 г. в 06:00:06.203
НЕ РОДИСЬ КРАСИВОЙ 2 - 38 Коровы оказались только началом. Через несколько дней немцы снова пошли по дворам. Теперь забирали телят, поросят, овец. В один из дней кто-то требовательно забарабанил в дверь. Фрол пошел открывать. Перед ним стояли немец и человек в овчинном полушубке и новой шапке, надвинутой как-то слишком важно. Фрол сначала не признала его. Только когда он повернул голову и довольно, широко улыбнулся, у неё внутри всё похолодело. — Васька? — вырвалось у Фрола. Васька Князев улыбнулся ещё шире. — Не Васька теперь, Фрол. Василий Тимофеевич. Фрол молча смотрел на него. Князев держался уверенно, с некоторой важностью. - Зови в дом, - твердо сказал он. — Вот, — сказал он. — Теперь будет новый порядок. Меня старостой назначили. Так что через меня всё будет. Учёт, скот, работа. Фрол не выдержал. — Ты когда это успел, Васька? — Что успел? — В старосты выбиться. Князев усмехнулся. — Время такое. Кто умный, тот место находит. — А кто подлец? Улыбка слетела с Васькиного лица. Немец вопросительно посмотрел на него. — Ты, Фрол, язык-то прикуси. У тебя сын кто был? Так что тебе бы сейчас тише воды надо быть. Евдокия почувствовала, как земля ушла из-под ног. Фрол побледнел, но не отвёл взгляда. Князев сделал шаг к нему. — Смотри у меня. Немец уже потерял терпение, ткнул пальцем в сторону Двора. — Schnell! Васька резко обернулся к Евдокии: — Открывай двор. Евдокия пошла к курятнику. Руки не слушались, крючок никак не поддавался. Она чувствовала на себе взгляд Фрола, злой взгляд Васьки, равнодушный взгляд немца. В груди жгло унижение: перед своим же, деревенским, приходилось открывать последнюю дверцу, отдавать последнее живое. Куры заметались, закудахтали. Немец быстро схватил двух затолкал в мешок. Потом принялся ловить остальных. Васька помогал. Сделав свое дело, прошли мимо остолбеневших хозяев. Когда ворота за ними закрылись, Евдокия медленно опустилась на лавку у стены. Фрол вошёл в избу, снял шапку и долго стоял посреди комнаты. — Васька, — сказал он наконец. — Вот уж не думал. Евдокия подняла на него глаза. — И я не думала. В маленькой комнате Марина снова закашлялась. Евдокия пошла к ней, подала кипятку, поправила одеяло. Марина прошептала: — Это староста? — Теперь, выходит, староста. — Берегитесь его. — Все теперь друг друга бояться должны, — горько сказала Евдокия. Поздно вечером, когда в избе стало темно, Фрол и Евдокия долго сидели у остывающей печи. Света не зажигали. За окнами шла чужая деревенская ночь: где-то лаяли собаки, стучали сапоги, далеко, у конторы, смеялись немцы. — Что ж его толкнуло-то? — тихо сказала Евдокия. — Ваську. Он ведь и не злой будто был. Нелюдимый только. Фрол молчал. Князевы жили на самом краю Верхнего Лога, у оврага. Дом у них был низкий, покосившийся. В деревенские разговоры они не лезли, на праздники почти не ходили, на собраниях сидели с краю. В колхозе числились, работали как все, но без рвения. Вернее, работала больше Серафима — Васькина жена, сухая, молчаливая баба с натруженными руками. Сам Васька всегда держался в тени: придёт, сделает, что скажут, и уйдёт. — Может, из-за девки? — сказала Евдокия. Фрол повернул голову. — Из-за Лены? — Больная она у них. Жалко её, Господи. Как упадёт — вся посинеет, пена изо рта. Бабы говорили, Серафима над ней ночами сидит. Может, Васька думает: немцы помогут? Лекарства дадут? Или не тронут их? Фрол тяжело вздохнул. — Немец ему лекарства даст? За службу, может, и даст кусок. Только не лекарство это. — А может, обиделся он на всех. На деревню, на людей. Их ведь сторонились. Детей к Лене не пускали, боялись трясучки. Серафиму жалели, а всё равно обходили стороной. Может, зло в нём копилось. — Зло у многих копится, — глухо сказал Фрол. — Не каждый немцу ворота открывает. Евдокия замолчала. Печь потрескивала последним угольком. В темноте лицо Фрола казалось жёстким, вырезанным из старого дерева. — Не в Лене дело, — сказал он наконец. — И не в Серафиме. Это он себе цену ищет. — Какую цену? — Человеком захотел стать. Евдокия не поняла. Фрол заговор