колько раз вставала к ней затемно, сколько раз гладила по боку, сколько раз радовалась ... — 15 июня 2026 г. в 09:57:01.473
колько раз вставала к ней затемно, сколько раз гладила по боку, сколько раз радовалась полному ведру молока. Зорька кормила дом. Детей кормила. Хозяев держала на свете. Немец подошёл, ловко накинул верёвку ей на рога. Евдокия не выдержала. — Господи… — прошептала она. — Зорюшка моя… Молодой немец оглянулся. Увидел её лицо, мокрое от слёз. На мгновение взгляд его стал не злым, а каким-то растерянным. Может, и у него где-то была мать. Может, тоже была деревня. Но рука всё равно держала верёвку крепко. Он кивнул ей головой и сказал: — Gut. Евдокия не поняла слова, но поняла жест: хорошо, мол, что без крика, без сопротивления. Хорошо. У неё увели кормилицу, а он сказал — хорошо. Она стояла посреди двора и смотрела, как Зорьку выводят за ворота. Корова упиралась, оборачивалась, будто не понимала, почему хозяйка не идёт следом. Евдокия сделала шаг, но остановилась. Перед глазами встал Семён, падающий в снег. Она закрыла ворота только тогда, когда Зорьку уже не было видно. В избу вошла медленно. Фрол спустился с печи. Лицо у него было страшное. — Увели? Евдокия кивнула. — Увели. — Надо было… — Что надо было? — вдруг крикнула она. — Лечь рядом с Семёном? Чтоб и тебя не стало? Чтоб я одна тут с Мариной умирала? Фрол молчал. Она прижала кулак к губам, но слёзы всё равно пошли — крупные, горячие, злые. — Кормилицу увели, Фрол. Зорьку нашу увели. Он сел на лавку, опустил голову. — Что мы теперь есть будем? Чем Марину поить? Чем самим жить? Фрол провёл ладонью по лицу. — Ничего, мать. Выстоим. Евдокия вытерла лицо концом платка и пошла в маленькую комнату к Марине. Та лежала, прикрыв глаза. — Увели? — спросила она тихо. — Увели. Марина закрыла глаза. — Простите. — За что? — За то, что я ещё один рот. Евдокия резко повернулась к ней. — Не говори так. — Тётка Евдокия… — Не говори. Пока в доме живая душа есть, она не лишняя. Марина отвернулась к стене. Плечи её дрогнули. Евдокия постояла над ней, потом поправила одеяло. — Лежи. Я кипятку принесу. И лепёшку. Поешь. Евдокия вышла в сени и там, в темноте, снова заплакала — уже беззвучно, устало, по-старушечьи. Продолжение читайте завтра в 09-00