уже не знал, как исправить. — 6 августа 2026 г. в 05:40:35.071
уже не знал, как исправить. — Наталья Михайловна… — Нет, право. Вы совершенно правы. Вы уже освоились. У вас есть Ланская для танцев, Надежда Андреевна для тихих бесед, Мамотин с Каменевым для мужской дружбы. К чему вам кузина? — Вы несправедливы. — Возможно. Она резко повернулась к двери. — В таком случае оставляю вас вашему чтению. — Но я не читал. — Тем более. И вышла. Дверь закрылась. Александр остался посреди библиотеки, растерянный и неприятно взволнованный. Он не понимал, что произошло. Наталья сердилась — это было очевидно. Но отчего? Оттого, что он не пригласил её? Оттого, что слишком явно подошёл к Надежде? Оттого, что она привыкла распоряжаться его первыми шагами и теперь не желала уступать эту власть другим? Он решил, что всё дело в её заботе. И это было самым большим его заблуждением. В последующие дни жизнь потекла быстрее. Александр ещё дважды виделся с Тихоном. Они встречались то в кофейне, то гуляли по Невскому, заходя в лавки и наблюдая за петербургской толпой. Тихон слушал рассказы друга о новых знакомых, подтрунивал над ним, но всякий раз становился серьёзен, когда речь заходила о Надежде Андреевне. — Ты слишком часто говоришь: «она тихая», — заметил он однажды. — И что? — Обычно так говорят о тех, кто шумит внутри. Александр хотел возразить, но не нашёлся. Кроме встреч с Тихоном, были и чисто мужские выезды. Мамотин, Каменев и ещё несколько господ то приглашали его в клубную комнату, то на стрелковые упражнения, то просто «проветриться» — что в их понимании могло означать всё: от прогулки по набережной до долгого обеда с разговорами о лошадях, службе, картах и будущей карьере. Александр постепенно привыкал. Он уже не терялся при каждом новом лице. Уже понимал шутки Фёдора до того, как остальные начинали смеяться. Уже отвечал Каменеву не слишком прямо, но и не фальшиво. Даже с Николаем Семёновичем Тобольским научился говорить спокойно, хотя тот по-прежнему оставался для него человеком холодной, безукоризненной высоты. Несколько раз снова выезжали на балы. Александр перестал испытывать перед ними прежний ужас. Он знал, где встать, к кому подойти, как поклониться хозяйке, как не затянуть разговор с одной барышней и не показаться невежливым к другой. Появились новые фраки, новые перчатки, новый верховой костюм. Внешне он всё меньше походил на бедного провинциального барина. Но мысли его всё чаще возвращались к Наденьке. Это случалось неожиданно. В разгар разговора, среди смеха Мамотина, под звуки музыки, за обедом, в карете. Он вдруг вспоминал её опущенные глаза, тихое «я тоже была рада вас видеть», холодные пальцы в начале танца и то, как они постепенно согрелись в его руке. На балах он всё чаще первым делом оглядывал залу, будто искал не знакомых вообще, а одну хрупкую фигуру в светлом платье. Звоновы больше не появлялись. Это начинало тревожить его сильнее, чем он хотел признаться. Наталья, конечно, замечала. После их разговора в библиотеке она держалась с ним ровнее, даже холоднее. Была любезна, но уже не так жива; наставляла, когда нужно, но не шутила первой. Иногда Александр ловил её взгляд и видел в нём странное выражение — не гнев, не обиду, а что-то более запутанное. Однако стоило ему подойти, она тут же становилась прежней Натали: лёгкой, блестящей, недоступной. Вскоре молодёжь заговорила о катке. Морозы установились крепкие, и на одном из популярных мест для катания, куда съезжалась хорошая публика, уже расчистили лёд. Фёдор Мамотин объявил, что это будет «общество без люстр, но с теми же опасностями», Каменев заметил, что на льду все делаются правдивее, потому что трудно сохранять величие, когда можно упасть, а Наталья сказала, что именно поэтому катки полезны для молодых людей. Александр сразу подумал о Тихоне. В тот же день он отправил ему записку, а затем заехал сам. Тихон встретил его в передней своего небольшого петербургского дома, где всё было проще, теснее и теплее, чем у Неретиных. Продолжение в 13-00.