За что? — спросила она, ещё не совсем отдышавшись. — 5 августа 2026 г. в 10:00:07.006
За что? — спросила она, ещё не совсем отдышавшись. — За танец. — Он был ужасен. — Он был для меня лучшим за вечер. Она снова покраснела. — Вы слишком добры. — Нет. Я всё ещё учусь говорить правду так, чтобы она не пугала. Надежда не ответила, но улыбка её стала теплее. Он проводил её обратно к Ольге Васильевне и Машеньке. Маша встретила их с торжествующим видом. — Ну? Живы оба? — Более чем, — сказал Александр. — Надя, ты танцевала! Я свидетель. Теперь ты не имеешь права снова говорить, что не умеешь. — Я и не умею, — тихо возразила Надежда. — Умеешь. Просто тебе нужен правильный кавалер. Ольга Васильевна мягко остановила дочь взглядом. Надежда смутилась. Александр тоже. Из другого конца залы Натали смотрела на них. Рядом с ней стоял Николай Тобольский и говорил что-то любезное, ровное, безукоризненное. Софья Васильевна издали наблюдала за дочерью и, вероятно, была довольна: Тобольский явно отличал Наталью среди других. Но Натали почти не слышала Николая. Её взгляд был прикован к Александру и Надежде. Она видела, как он наклоняется к тихой девушке, как та краснеет, как Маша смеётся, как Ольга Васильевна смотрит мягко и понимающе. И впервые Натали стало по-настоящему не по себе. С Ланской всё было просто: Ланская охотилась. Её можно было высмеять, оттеснить, обойти. А Надежда Андреевна не охотилась вовсе. И именно поэтому могла оказаться опаснее. Николя ещё несколько раз приглашал Натали, и к концу вечера это заметили уже все. Он не был человеком порывов. Не бросался к барышне через залу, не говорил слишком много, не задерживал руки дольше положенного. Но именно потому каждое его повторное приглашение значило больше, чем пылкость иного молодого человека. Николай Тобольский умел быть сдержанным так, что сдержанность его превращалась почти в признание. Софья Васильевна видела это прекрасно. Видели и другие матери. Видели барышни, которым за этот вечер досталось от Николя лишь одно-два слова, вежливый поклон да та ровная улыбка, которой нельзя было похвастаться. Натали же, казалось, не радовалась. Она танцевала легко, отвечала любезно, смеялась там, где следовало, но в её глазах всё чаще появлялось напряжение. Николай Семёнович держался безукоризненно. Он был красив, богат, желанен, воспитан, принят всюду. Всякая другая девушка на её месте должна была бы торжествовать. Натали не торжествовала. Когда вечером они ехали домой, в карете почти не говорили. Софья Васильевна сидела в прекрасном расположении духа. Она не улыбалась открыто, но лицо её было спокойнее обычного, а глаза — довольнее. В мыслях её, должно быть, уже складывалась ровная, блестящая дорога: Тобольские, хорошая партия, зависть знакомых, прочное будущее Натальи. Натали смотрела в окно. Александр сидел напротив, молчаливый, с чуть опущенной головой. В темноте кареты его лицо казалось совсем спокойным, почти сонным. Натали несколько раз бросала на него быстрый взгляд и каждый раз отворачивалась. Он не видел. Или делал вид, что не видит. Это раздражало сильнее всего. На другой день Наталья искала встречи с ним с самого утра. За завтраком он был рядом с Марией Григорьевной. После завтрака ушёл куда-то с Михаилом Петровичем. Потом его задержал камердинер с примеркой нового жилета. Потом он исчез так ловко, будто сам наконец научился петербургскому искусству быть в доме и в то же время не попадаться на глаза. Лишь после обеда Наталья застала его в библиотеке. Александр любил эту комнату. Здесь он чувствовал себя защищённым: библиотека находилась почти в центре дома, но в неё редко заходили без дела. Отсюда доносились отдалённые звуки: шаги, звон посуды, голоса, — но всё это будто не касалось его. Здесь можно было открыть книгу и остаться незамеченным хотя бы на полчаса. Он сидел у стола, но, как часто бывало, снова не читал. Наталья вошла быстро. — Александр Ильич. Он поднялся. — Кузина. — Не нужно вставать. Я ненадолго. Но сказала она это таким тоном, что было ясно: разговор будет не короткий.