ГОРЬКИЙ МЁД 74 ... — 2 сентября 2026 г. в 06:00:09.623
ГОРЬКИЙ МЁД 74 Начало К вечеру сад стал золотым от низкого солнца. Капка убрала лишнюю посуду, Алёна прислала пирог с творогом, Груня вышла проверить, не простыла ли барыня под деревьями, и настойчиво проговорила, что лучше идти в дом, потому что «весна весной, а сырость к костям липнет». — Груня, мы ещё посидим немного, — сказала Надежда. — Посидите, — буркнула та. — А потом кашлять будете. Тихон рассмеялся. — Груня всё та же. Позже Александр предложил пройтись. Надежда осталась в саду отдать распоряжения Капке, а мужчины пошли вдоль дорожки за дом. Когда они отошли достаточно далеко, смех стих. — У тебя хорошо, Саша, — сказал Тихон. Александр взглянул на него. — Правда? — Правда. Не богато. Не гладко. Но хорошо. — Это всё она. — Вижу. В голосе Тихона не было насмешки. Александр помолчал. — Ты не сердишься на меня? Тихон остановился. — За что? — Ты знаешь. Некоторое время они стояли молча. Перед ними тянулись поля, уже тёмные в вечернем свете. Над землёй поднимался лёгкий пар. Где-то далеко кричала птица. — Нет, — сказал Тихон. — Не сержусь. Александр долго молчал. — Я не хочу потерять тебя, — сказал он наконец. Тихон посмотрел на него уже мягче. — Так не теряй. — Приедешь ещё? — Приеду. Если Надежда Андреевна позволит беспокойному соседу являться без приглашения. — Она будет рада. — А ты? — И я. Тихон кивнул. — Тогда приеду. Они пошли дальше. Тихон возвратился в Медовую уже вечером. Солнце садилось, медленно заливая дорогу тёплым золотом. От лугов тянуло сырой травой, где-то в низине звенели лягушки, над полем стоял тот особенный майский воздух, в котором всё кажется мягким, живым, почти счастливым. Тихону этот вечер был невыносим. Он гнал лошадь так, будто мог ускакать от самого себя. Ветер бил в лицо, ветви мелькали по сторонам, копыта глухо стучали по подсохшей дороге. Конь несколько раз сбивался с ровного хода, тяжело фыркал, но Тихон только сильнее сжимал поводья. Злость поднималась в нём медленно, горячо, стыдно. На Александра? Нет. Александр не был виноват. На Надежду? Тем более, нет. Она не давала ему никакой надежды, не играла с ним, не звала, не обманывала. На себя. На то, что поехал. На то, что сидел с ними под цветущими яблонями, пил чай, смеялся, говорил о пчёлах и полях, а сам смотрел, как Надежда касается чашки тонкими пальцами, как склоняет голову к Александру, как улыбается ему той особенной улыбкой, которую не выучишь и не подделаешь. Эта улыбка принадлежала мужу. А могла принадлежать ему. К дому он подъехал почти затемно. Конь был в мыле, дышал тяжело, и старый конюх, выбежавший навстречу, всплеснул руками. — Барин, да вы его загнали! Тихон спрыгнул на землю. — Разотри. Дай овса. И смотри внимательно. — Да как же не смотреть… — Без разговоров. Он пошёл в дом, не оглядываясь. Ужин был приготовлен, но он не притронулся к еде. Сказал, что не голоден, прошёл в свою комнату и долго ходил из угла в угол. Дом в Медовой был крепкий, просторный, устроенный куда лучше, чем в Калитино; хозяйство шло ровнее, люди знали своё дело, поля были засеяны вовремя, пасека вышла из зимы почти без потерь. Всё было на месте. Кроме покоя. Ночью Тихон почти не спал. Он то ложился, то вставал, открывал окно, потом закрывал. Из сада тянуло влажной землёй и молодой листвой. Где-то под крышей скрипела доска. В темноте каждая мысль становилась острее. Он снова видел Надежду. Не петербургскую — тихую, немного робкую, словно прикрытую чужой гостиной. Другую. Калитинскую. С лёгким загаром, с живыми глазами, в простом платье, но такой женственной, такой настоящей, что рядом с ней весь дом казался ожившим. Она говорила о хозяйстве. Спрашивала о пасеке. Слушала внимательно, не из вежливости, а потому, что ей действительно было интересно. У