ольно возвращала достоинство ему самому. — 31 августа 2026 г. в 10:00:05.445
ольно возвращала достоинство ему самому. — Хорошо, — сказал он. — Делайте, как считаете нужным. Она быстро взглянула на него. — Вы правда так думаете? — Да. — Тогда завтра начнём с малой залы. — Завтра? — А зачем ждать? Он рассмеялся. — Я начинаю бояться, что через неделю вы возьмётесь за крышу. — Если она течёт — возьмусь. Касьян, шедший впереди, пробормотал: — Течёт в двух местах, а на носу весна. Надежда тотчас остановилась. — В каких местах? Касьян понял, что сказал лишнее, но было поздно. — Над кладовой старой и у мезонина. — Покажете завтра. — Там на крышу лезть надо. — Мне не нужно лезть. Мне нужно знать. Александр улыбнулся так, как не улыбался давно. Вечером в доме уже составляли первый настоящий список работ. Надежда сидела за столом в гостиной правой половины, перед ней лежал лист бумаги. Александр устроился напротив, Касьян стоял сбоку, Груня с вязанием заняла кресло у печи, но на самом деле не вязала, а слушала каждое слово. Капка, притихшая от важности происходящего, держалась у двери. — Итак, — сказала Надежда. — Завтра вымести малую залу, снять чехлы, вынести ковёр на снег и выбить. — Ковёр тяжёлый, — заметил Касьян. — Значит, позовём двух мужиков из деревни. Касьян насупился, но возражать не стал. — Рамы посмотреть, разбитое стекло заменить. Сколько это может стоить? — Стекольщик в уезде есть, — сказал Александр. — Но можно попробовать найти мастера ближе. — Узнаем. Печи? Касьян вздохнул. — Печника надо. — Значит, узнаем и о печнике. — Барыня, — не выдержала Груня, — вы бы хоть по одной беде брали, а не все сразу. Надежда улыбнулась. — Я не все сразу. Я только хочу знать, сколько их. Груня хмыкнула. — Ну, коли все пересчитать, тут до Пасхи сидеть придётся. — Значит, будем сидеть, если нужно. Александр смотрел на жену и думал, что в эту минуту она прекрасна какой-то новой красотой. Сосредоточенностью, внутренним порядком, умением видеть жизнь не в мечтах, а в делах. И дом это чувствовал. Вскоре левое крыло перестало быть запретным. Двери открыли. Затопили печи. Из комнат потянули чехлы, старые дорожки, ящики. Капка носилась, как птица. Алёна ругалась из кухни, что от пыли скоро можно будет печь пироги. Груня командовала тряпками. Касьян ходил за всеми и ворчал, но странным образом оказывался именно там, где его помощь была нужнее всего. Надежда переходила из комнаты в комнату. Она не кричала, не суетилась, не меняла распоряжений. Говорила тихо, но так, что её слышали. И если кто-то делал неверно, поправляла без обиды: — Нет, Капка, эту ткань не выбрасывать. Её можно пустить на чехлы. — Алёна, этот сундук сперва просушить, потом складывать. — Касьян, эту дверь не запирать. Пусть воздух ходит. — Груня, посмотрите, пожалуйста, какое бельё ещё годится. К полудню малая зала, которую накануне Александр счёл почти мёртвой, уже выглядела иначе. Её вымели, выбили пыль из ковра, сняли чехлы с мебели. Обивка оказалась выцветшей, но не безнадёжной. Старые занавеси действительно нашлись в сундуке: тяжёлые, тёмно-зелёные, местами подбитые, но ткань была крепкая. Надежда провела ладонью по материи. — Из них выйдут хорошие портьеры, если укоротить и подшить. — Вы будто всю жизнь этим занимались, — сказал Александр. — Нет. Просто я не люблю, когда хорошую вещь заранее считают погибшей. Он посмотрел на неё долгим взглядом. — Это вы сейчас о занавесях? Она поняла, улыбнулась, но не ответила. Вечером в окнах левого крыла впервые за долгое время загорелся свет. Не во всех — только в малой зале и в комнате, которую Надежда наметила под библиотеку. Но дом изменился. Касьян, глядя на перестройку, и тихо сказал Алёне: — А ведь будто баре назад вернулись. Алёна перекрестилась. — Дай Бог, чтобы надолго. Продолжение завтра.