Илья должен был уехать из Петербурга, прежнее будущее для него закончилось, и теперь вы... — 1 октября 2026 г. в 10:00:09.011
Илья должен был уехать из Петербурга, прежнее будущее для него закончилось, и теперь выбирать невесту по состоянию, связям и положению ему не приходилось. Мария вернулась минут через десять. На ней оставалось то же тёмно-зелёное широкое платье с вышивкой на груди, рядом шла женщина лет сорока с лишним, одетая совсем просто. Экономка заметно смущалась присутствия Михаила Петровича, держалась неловко, то поправляла платок, то опускала глаза, и было видно, что сама мысль о поездке в богатый дом Неретиных доставляет ей почти физическое неудобство. По дороге Мария почти не говорила. Она сидела у окна, сложив руки на коленях, и всё время смотрела наружу, будто пыталась угадать по улицам, куда именно её везут и какое известие ожидает впереди. В доме Неретиных экономку отвели в отдельную комнату. Марии Григорьевне предложили пройти в гостиную. В кабинет, где находились Пётр Константинович и Василий Фёдорович Сокольский, её не приглашали. Там ждали другого разговора. Мария осталась одна. Она не успела пробыть в гостиной и нескольких минут, когда дверь открылась и вошёл Илья. Мария сразу поднялась. Он остановился у порога. За время тюрьмы Илья сильно изменился: похудел, лицо стало почти бескровным. Он держался прямо, но в этой прямоте было уже не прежнее спокойствие, а напряжение человека, которому слишком долго приходилось заставлять себя не сломаться. — Илья Петрович… — Мария Григорьевна. Она сразу увидела по его лицу: разговор будет тяжёлым. — Что с Евгением? Никаких приветствий, никаких лишних слов. Илья подошёл ближе. — Он жив. Мария закрыла глаза и на мгновение прижала руку к груди. — Господи… Но облегчение длилось всего несколько секунд. — Что с ним будет? Илья помолчал. — Приговор уже известен. Она медленно подняла на него глаза. — Какой? Ему пришлось заставить себя произнести: — Три года заключения. Мария побледнела. — Три года? Он отвёл взгляд. — Но это не всё. Потом каторжные работы. — На сколько? Илья не ответил сразу. — На сколько, Илья Петрович? — На двадцать лет. Она словно перестала дышать. Потом медленно опустилась на диван. — Двадцать… Слово прозвучало едва слышно. — Двадцать лет? Илья ничего не сказал. Мария посмотрела на него с такой беспомощностью, что ему стало трудно выдержать её взгляд. — Значит, я больше его не увижу? — Не говорите так. — Но это правда? Слёзы уже катились по её щекам. Она закрыла лицо руками и плакала. Не громко, без рыданий, только плечи дрожали, а пальцы прижимались к вискам так, будто она пыталась удержать голову от боли. Илья стоял у окна и молчал. Ему казалось жестоким даже присутствовать при её горе, но уйти он не мог. Он помнил Евгения на очной ставке, его лицо в дверях, отчаянный крик: «Не оставляй Машеньку!» Когда Мария немного успокоилась, Илья сел напротив. — Он говорил о вас. Она сразу подняла голову. — Обо мне? — Да. — Что он сказал? — Просил, чтобы я вас не оставлял. Мария нахмурилась, не понимая. Илья медленно продолжил: — Он просил меня жениться на вас. Несколько секунд она смотрела на него так, будто не расслышала. — Что? — Евгений попросил меня взять вас в жёны. Мария резко поднялась. — Вы с ним решили мою судьбу? — Нет. — Тогда что это значит? — Только то, что он попросил. А я дал слово. Она прошлась по комнате и остановилась у окна. — Господи, Евгений Васильевич… Что же вы придумали… Потом обернулась. — А вы, Илья Петрович? — Что я? — Вы действительно хотите этого брака? Илья посмотрел ей прямо в глаза. — Да. Мария растерялась. — Но почему? Он долго молчал, словно именно эти слова было страшнее всего произнести. — Потому, что я люблю вас. Она замерла. Илья больше не отводил взгляда. — Я любил вас тогда, Мария Григорьевна, когда вы выбрали Евгения. Любил после этого. Любил всё то время, когда убеждал себя, что должен забыть. И сейчас люблю. Мария побледнела ещё сильнее. — Илья Петрович… — Нет, позвольте договорить. Я не хочу, чтобы вы думали, будто я хочу жениться на вас из жалости или только потому, что обещал другу. Обещание Евгению для меня свято, но если бы я не любил ва