ГОРЬКИЙ МЁД 145 ...
ГОРЬКИЙ МЁД 145 Потом он несколько месяцев вспоминал ту прогулку, хотя она длилась не более четверти часа. Впоследствии прогулки стали повторяться, но нерегулярно: иногда его выводили несколько раз за неделю, иногда не выводили месяц. На втором году заключения Евгений впервые услышал стук из-за стены. Три удара, пауза, ещё два. Он замер, прижав ладонь к известке. Стук повторился. Там был человек. Совсем близко, за толщиной камня, кто-то тоже жил, просыпался, ходил от стены к стене и ждал человеческого голоса. Евгений постучал в ответ. Он не знал тюремной азбуки и просто повторил услышанное. Через несколько мгновений дверь открылась. Вошли смотритель и двое служителей. — Вы стучали? — Уронил книгу. — Книга лежит на столе. Евгений промолчал. — Общение между номерами запрещено. За повторение лишитесь прогулок и чтения. После их ухода стук больше не раздавался. Евгений ещё долго сидел возле стены, стараясь угадать, кто находился по другую сторону. Иногда ему казалось, что он слышит дыхание, движение кровати, тихий кашель, но он уже не решался отвечать. Опасение лишиться книг оказалось сильнее желания узнать имя соседа. Это отрезвило его. Когда-то он рассуждал о готовности жертвовать свободой ради убеждений, а теперь берег старый роман и четверть часа во дворе так ревниво, что не осмеливался постучать человеку, сидевшему рядом. В тот год он перестал считать себя героем. Исчезло чувство возвышенной жертвы, которое поддерживало его после суда. Он увидел собственное прошлое без юношеских фантазий: закрытые комнаты, в которых сытые и образованные молодые люди решали судьбу страны; громкие слова, написанные рукой человека, никогда не знавшего ни голода, ни телесного труда; убеждённость, что стоит объяснить народу его несчастье — и народ пойдёт следом. Евгений по-прежнему считал крепостное право позором и не отрёкся от мысли, что власть должна быть ограничена законом. Но теперь его мучил вопрос, от которого он прежде отмахивался: какое право имел он звать других к опасности, если сам представлял её лишь по книгам? Третий год оказался самым трудным. В первый он сопротивлялся, во второй приспосабливался, а на третий понял, что привык. Он уже не вздрагивал при повороте ключа, не ждал ежедневно освобождения, не строил воображаемых речей. Камера стала знакомой и потому почти безопасной. А вот за дверью его ждало дальнейшее наказание, о котором он знал лишь из приговора: Сибирь, рудники, преступники, тяжёлый труд. Чем ближе подходил конец одиночного срока, тем чаще Евгений ловил себя на постыдном желании, чтобы его оставили здесь. Однажды ему принесли письмо. Оно было от матери. Она писала сама, крупно и ровно. Сообщала, что с ней и папенькой всё в порядке. Что они по-прежнему живут заграницей. В конце стояла фраза: «Я прошу тебя остаться живым». Евгений прочёл её и впервые за всё заключение заплакал. Не от страха перед каторгой и не от жалости к себе. Он понял, что его убеждения, которыми он так гордился, стали для матери ежедневным ожиданием известия о его смерти. Любая высокая мысль, войдя в человеческую жизнь, обретала цену, и платил её не только тот, кто произносил красивые слова. Утром, когда исполнилось три года тюремного заключения, дверь открылась, когда за окном начал сереть рассвет. В камеру вошли комендант, чиновник III отделения и врач. — Собирайтесь, Сокольский, — сказал комендант. — Одиночный срок окончен. У вас отправление. Евгений поднялся. Он ожидал этих слов, но всё равно не сразу понял их. — Куда? — В Нерчинский горный округ. Место окончательного назначения определит местное начальство. — Мне позволят увидеть кого-то из близких? — Не положено. Ему оставили две смены белья, то единственное письмо от матери и Евангелие. Одежду выдали казённую: грубую рубаху, штаны, серый кафтан, полушубок и тяжёлые сапоги. Голову остригли коротко, но не выбрили. Над ним не совершали обряда гражданской казни, его не лишали фамилии и н