ды о собственном рождении.
ды о собственном рождении. Мария Григорьевна иногда смотрела на взрослеющего Александра и пыталась найти в нём Евгения. С годами это становилось и легче, и страшнее. Какой-нибудь поворот головы, мгновенная вспышка упрямства во взгляде, неожиданная горячность в споре — и сердце матери болезненно сжималось. Но спросить о Евгении Васильевиче она не решалась. Несколько раз такая возможность будто сама возникала в разговоре с Михаилом Петровичем. Они сидели после обеда, речь заходила о прежних знакомых, о старом Петербурге, о людях, давно исчезнувших из их общей жизни, и Мария Григорьевна чувствовала: вот сейчас. Достаточно произнести одно имя. Но язык не поворачивался. Она не знала, что известно Михаилу Петровичу. Может быть, ничего. А может быть, слишком многое. Особенно трудно становилось рядом с Софьей Васильевной. Та была безупречно вежлива. Никогда не позволяла себе ни прямого вопроса, ни недостойного намёка, принимала гостью так, как требовали положение и воспитание. Но иногда Мария Григорьевна ловила на себе её взгляд — слишком внимательный, слишком долгий. Однажды за завтраком Александр Ильич рассказывал Михаилу Петровичу что-то об учёбе. Мария Григорьевна слушала сына с улыбкой и вдруг заметила, что Софья Васильевна смотрит не на молодого человека, а на неё. Их глаза встретились. Софья Васильевна тут же опустила взгляд в чашку. Мария Григорьевна почувствовала холодок. Неужели знает? От этой мысли становилось не по себе. Продолжение.