вёл взгляд.

вёл взгляд. — Не ставьте меня в неловкое положение. Он тогда поднялся, поклонился и больше ни о чём не спрашивал. Теперь, идя по знакомым улицам, Василий Фёдорович чувствовал не злость, а опустошение. Государственная машина не рухнула, когда из неё выпал Сокольский. Она даже не замедлила ход. А его собственная жизнь рухнула целиком. Он дошёл до перекрёстка и вдруг почувствовал, что дальше идти не может. Ноги стали ватными, в груди появилась тяжёлая боль, дыхание сбилось. Василий Фёдорович остановился, опёрся на трость, но слабость только усиливалась. Пришлось поднять руку проезжавшему извозчику. — Барин, куда прикажете? Он несколько мгновений не мог ответить. Потом назвал адрес и добавил: — Домой. Слово прозвучало странно. Какой дом? Тот огромный особняк, куда он сейчас ехал, уже готовили к продаже. Часть вещей была упакована, часть уже вывезена. Кабинет Евгения давно распечатали, но Василий Фёдорович почти не входил туда. Не мог. За неделю он закончил почти со всеми делами. Продавалось то, что ещё несколько лет назад казалось неотъемлемой частью рода. Особняк, часть обстановки, имущество, которое не имело смысла везти за границу. Оставлять всё это ради Евгения было бессмысленно. Через двадцать лет, если сын вообще вернётся, ему всё равно не позволят поселиться в Петербурге. Двадцать лет. Василий Фёдорович каждый раз спотыкался об эту цифру мысленно. Двадцать лет — это не срок. Это целая жизнь. Он мог не дожить. Анна Кирилловна могла не дожить. Дом мог перейти десятки раз из рук в руки, город измениться, умереть  те люди, которые знали Евгения молодым. Сокольские оставили только небольшой дом, принадлежавший Анне Кирилловне. Василий Фёдорович не смог заставить себя продать всё до последнего. Пусть хотя бы это останется в России. Хотя бы одна дверь, которую когда-нибудь можно будет открыть собственным ключом. В последний вечер перед отъездом он ходил по опустевшему особняку. Шаги отдавались эхом. На стенах остались светлые прямоугольники там, где прежде висели картины. В гостиной уже не было части мебели. В кабинете пустовали полки. Василий Фёдорович остановился возле двери комнаты сына. Вошёл. Здесь тоже всё изменилось. Бумаги давно изъяли или разобрали, книги частью упаковали, письменный стол собирались продать вместе с остальной мебелью. Но Василию Фёдоровичу всё равно казалось, что стоит закрыть глаза — и Евгений появится у окна молодым, красивым, уверенным в себе. — Зачем же ты всё это сделал, Женя? — в который раз спросил он тихо. Комната не ответила. Он опустился в кресло и долго сидел в темноте.