ГОРЬКИЙ МЁД 146
ГОРЬКИЙ МЁД 146 Евгений выехал из крепости ранним утром в закрытой повозке под отдельным конвоем. Отец стоял у ворот; подойти близко ему не разрешили. Василий Фёдорович снял шляпу и смотрел на сына до тех пор, пока повозка не свернула. Евгений прижал ладонь к маленькому оконцу, он видел вдали мужчину, но не знал, что это был его отец. ** Василий Фёдорович ещё долго стоял у заднего двора крепости, хотя карета уже скрылась из виду. Накануне ему удалось узнать только одно: утром, в назначенный час, Евгения должны были увезти для дальнейшего отбытия наказания. На просьбу о последнем свидании ответили отказом. И всё же он пришёл. Пришёл задолго до назначенного часа и ждал, почти не чувствуя холода. Ему было всё равно, заметит ли кто-нибудь старого Сокольского возле тюремного двора, узнает ли, станет ли потом рассказывать. Три года он жил одной надеждой: ещё раз увидеть сына. За эти три года вновь приезжал в столицу, подавал прошения, просил, унижался перед людьми, перед которыми прежде никогда не склонил бы голову, искал возможности получить хотя бы несколько минут свидания. Единственное, что удалось сделать – это передать денег и письмо от жены. Неретин, с которым он поддерживал связь, сообщал, что некоторые вещи для Евгения принимают, а вот записки не берут. Но даже если писать, то только 3-4 предложения, не больше. Теперь Евгения увозили, а ему снова оставалось только стоять за оградой и ждать. ОН видел, как открылись ворота, показалась закрытая карета под охраной. Василий Фёдорович шагнул вперёд так порывисто, словно ещё мог остановить её одним своим появлением. Сердце заколотилось. Там был Евгений. Он не видел сына. Не мог различить даже силуэта за стенками экипажа. Но знал: там, в нескольких шагах от него, сидит тот самый мальчик, которого он когда-то впервые взял на руки, единственный наследник Сокольских, ради которого столько лет строилось будущее семьи. Карета проехала мимо. Василий Фёдорович смотрел ей вслед до тех пор, пока она не исчезла. Ему вдруг отчаянно захотелось окликнуть: «Женя!» Хотя бы один раз. Может быть, сын услышал бы голос отца. Но горло словно сдавило. Он не смог произнести ни звука. Только когда карета скрылась из виду, Василий Фёдорович понял, что всё кончилось. Теперь между ним и Евгением будут не стены крепости, а тысячи вёрст, каторга и двадцать лет, которые для человека его возраста звучали почти, как вечность. Он всё стоял и никак не мог заставить себя уйти. По старческим щекам текли слёзы, и Василий Фёдорович даже не вытирал их. Раньше он постыдился бы плакать на улице. Теперь было безразлично. Наконец он медленно повернулся и пошёл прочь. Извозчика брать не стал. Торопиться было некуда. В петербургском доме его никто не ждал, да и сам дом уже перестал казаться своим. Василий Фёдорович шёл тяжело, опираясь на трость, и впервые видел город так, словно прощался с ним. Когда-то здесь проходила вся его жизнь. Теперь город их отверг. Возвращаясь из-за границы, Василий Фёдорович всё-таки хранил слабую надежду, что за три года многое изменилось. Может быть, государева немилость смягчилась. Может быть, вспомнили старые заслуги. Может быть, после окончания следствия и отправки Евгения позволят хотя бы родителям вернуться к прежней жизни. Надежда оказалась напрасной. Его приняли учтиво, но холодно. Никто не сказал прямо: «Уезжайте». Люди его круга редко говорили такие вещи прямо. Достаточно было нескольких фраз, нескольких взглядов, нескольких слишком осторожных пауз. — Я полагал, что после окончания дела смогу вновь остаться в Петербурге, — сказал Василий Фёдорович во время одного из последних визитов. Собеседник замешкался. — Василий Фёдорович, вам, вероятно, спокойнее будет за границей. — Я спрашиваю не о том, где мне будет спокойнее. — Разумеется. — Я могу вернуться? Последовала пауза. — Полагаю, сейчас это было бы нежелательно. Василий Фёдорович всё понял. — Для кого? Собеседник отвёл взгляд. — Не ставьте меня в неловкое положение. Он тогда поднялся, поклонился и больше ни о чём не спрашивал. Тепе