ю руку.
ю руку. — Сейчас ему надо думать не о двадцати годах. Ему нужно прожить сегодняшний день, потом следующий. Она посмотрела на мужа. — Значит, он не верит, что вернётся? — Я этого не сказал. — Но подумали. — Не мучайте себя. — А чем мне ещё заниматься, Василий? Вы оставили мне хоть что-нибудь, кроме мыслей? В её голосе не было упрёка к нему. Только отчаяние. Василий Фёдорович накрыл её ладонь своей. — Он жив. Вот что главное. Анна Кирилловна медленно кивнула, словно заставляя себя принять эти слова. — Да. Жив. Но через мгновение снова заплакала. К вечеру ей стало хуже. Сначала появилась тяжёлая одышка, потом боль в груди. Анна Кирилловна попыталась подняться, но сразу побледнела и откинулась на подушки. Василий Фёдорович испугался. — Анна? Что с вами? Она не ответила сразу, только прижала руку к груди. — Воздуха… не хватает. Он бросился к двери. — Доктора! Немедленно! Пошлите за доктором! В доме началась суета. Загорелись лампы, забегали слуги, кто-то поехал за врачом. Василий Фёдорович стоял возле постели жены, держал её за руку и чувствовал, как леденеют пальцы. — Всё будет хорошо, — повторял он. — Вы слышите меня? Всё будет хорошо. Анна Кирилловна с трудом открыла глаза. — Вы опять мне врёте? Он застыл. Она попыталась улыбнуться. — Вы плохо умеете врать, Васенька. — Молчите. Вам нельзя говорить. — А когда же говорить, если не сейчас? — Анна, прошу вас. Он впервые за много лет назвал её просто по имени, без привычной сдержанности. Она услышала и замолчала. Доктор приехал быстро. Потом появился второй. Василия Фёдоровича попросили выйти, но он отказался. — Я останусь. — Василий Фёдорович, нам нужно… — Делайте всё, что необходимо. Но я останусь здесь. Никто больше не спорил. Ночь прошла тяжело. Только ближе к утру Анне Кирилловне стало немного легче. Она уснула, а Василий Фёдорович так и остался в кресле возле кровати. Он не сомкнул глаз, вслушиваясь в её дыхание и каждый раз вздрагивая, когда оно становилось тише. Позднее один из врачей отвёл его в сторону. — Состояние вашей супруги меня беспокоит. — Насколько? Доктор помолчал. — Последние месяцы не пошли ей на пользу. — Но вы говорили, что лечение помогает. — Помогало. — А теперь? — Теперь она заметно слабее. Василий Фёдорович побледнел. — Что нужно сделать? — Покой. Никаких потрясений. Никаких тяжёлых известий. Он чуть не рассмеялся. Не от веселья. От бессилия. Какие ещё тяжёлые известия можно было запретить, когда вся их жизнь уже сама стала одним бесконечным тяжёлым известием? — Если нужны другие врачи, вызывайте, — сказал он. — Если нужно везти её куда-нибудь ещё — повезём. В другую страну, на другие воды, куда угодно. — Пока этого не требуется. — Деньги не имеют значения. Доктор посмотрел на него с усталой добротой. — Не всё зависит от денег, Василий Фёдорович. Эти слова потом ещё долго стояли у него в ушах. Он и сам уже понял это слишком хорошо. Продолжение.