ГОРЬКИЙ МЁД 146 ...
ГОРЬКИЙ МЁД 146 Наутро Василий Фёдорович покинул Петербург. Он ехал к Анне Кирилловне и думал о предстоящем разговоре. Он решил, что не скажет ей, что не видел сына. Скажет, что видел, скажет, что отдал ему то ее просторное письмо, что раскинулось на трех страницах. Через некоторое время Василий Фёдорович вновь оказался в Германии, в большом доме, который они приобрели для постоянной жизни. Дом был удобным, тёплым, хорошо устроенным. Вокруг были приличные соседи, хорошие дороги, врачи, которых вынуждены были ценить из-за плохого здоровья Анны Кирилловны. Но сколько бы лет они там ни прожили, Василий Фёдорович так и не сумел назвать это место родным. Он выходил утром к окну и видел чужую улицу. Слышал чужую речь. Получал письма из России и перечитывал их по нескольку раз, даже если в них не было ничего важного. Здесь всё было хорошо. И всё было не своё. Однажды Анна Кирилловна застала мужа стоящим у окна. — Вы опять думаете о Петербурге? Он не обернулся. — Нет. Она подошла ближе. — Мне вы ещё можете солгать. Себе — едва ли. Василий Фёдорович закрыл глаза. Из Петербурга Анна Кирилловна ждала мужа с нетерпением. Василий Фёдорович продумал, что именно скажет и чего говорить не станет. Ему было необходимо сохранить спокойный голос, не запнуться, не отвести глаза в тот момент, когда жена спросит о самом страшном. Он знал её слишком хорошо: малейшая дрожь, неосторожная пауза, один неверный взгляд — и она сразу поймёт, что он скрывает правду. Анна Кирилловна сидела в кресле у окна, укрытая лёгким пледом. За последние месяцы она стала почти прозрачной: похудевшее лицо, тонкие руки, выступившие на висках голубоватые жилки. Только глаза оставались прежними — тревожными, внимательными, всё ещё красивыми. — Вы видели Женю? — спросила она сразу. Василий Фёдорович сел напротив. — Видел. Он произнёс это твёрдо, почти буднично. Анна Кирилловна судорожно сцепила пальцы. — Какой он? Этот вопрос оказался труднее. Перед Василием Фёдоровичем мгновенно возник сын таким, каким он запомнил его на последнем свидании: осунувшееся лицо, заострившиеся плечи, худые кисти рук. Но жене он этого не сказал. — Повзрослел, — ответил он. — Стал серьёзнее. — Василий… — Что? — Я не спрашиваю, повзрослел ли он. Я спрашиваю, здоров ли наш сын. Он выдержал её взгляд. — Насколько я мог судить — да. Это была не совсем ложь, но и правдой назвать её он не мог. Анна Кирилловна прикрыла глаза. — Он очень похудел? Василий Фёдорович помедлил всего мгновение. — Тюрьма никого не делает полнее. Она тихо всхлипнула. — Значит, очень. — Анна, не надо. — А как «не надо»? Это мой сын. Он придвинулся ближе. — Я с ним говорил. Он держится. Слышите? Держится хорошо. — Что он сказал? Теперь Василий Фёдоровичу пришлось отвернуться, будто поправляя край скатерти на столике. — Спрашивал о вас. — Обо мне? — В первую очередь. Лицо Анны Кирилловны дрогнуло. — Что именно? — Как вы себя чувствуете. Продолжаете ли лечение. Просил беречь вас. Она прижала платок ко рту. — А я его не сберегла… — Анна Кирилловна. — Нет, дайте мне сказать. Когда он был рядом, я только требовала, чтобы он жил правильно, чтобы не позорил семью, чтобы оставил эту Кислицыну… А теперь я отдала бы всё, только бы он снова вошёл в эту дверь и сказал мне хоть одно дерзкое слово. Василий Фёдорович стиснул губы. Он тоже отдал бы всё. — Он не сердится на вас, — сказал он. — Вы спросили? — Мне не нужно было спрашивать. Анна Кирилловна заплакала. Слёзы катились медленно, одна за другой, а вместе с ними будто уходили последние силы. Василий Фёдорович поднялся, хотел позвать прислугу, но она поймала его за руку. — Не уходите. — Я никуда не ухожу. — Сядьте рядом. Он пересел ближе. — Он говорил о возвращении? — спросила она после долгого молчания. Этот вопрос он ждал и всё равно оказался к нему не готов. — Анна… — Через двадцать лет, я знаю. Я умею считать. Но говорил? Василий Фёдорович осторожно взял её холодну