ГОРЬКИЙ МЁД 149
ГОРЬКИЙ МЁД 149 Начало Подъём объявили до рассвета. Дверь распахнулась, вошли надзиратель и караульный урядник. Заключённые быстро одевались, сворачивали постельное тряпьё, освобождали проходы. Потом всех построили во дворе и начали перекличку. — Буров Семён! — Здесь! — Веденеев Игнат! — Здесь! — Рудзкий Ян! — Здесь! — Сокольский Евгений! Он не сразу отозвался. Надзиратель поднял голову от списка. — При перекличке спать не положено. — Здесь. После счёта партию передали военному караулу. Отдельно вынесли инструменты: кайла, ломы, молоты, железные буры, лопаты. Их пересчитали перед выдачей. Вечером должны были принять в том же количестве. Подобный порядок был здесь правилом и никогда не нарушался. Врач распорядился первые дни не спускать Евгения под землю. После трёх лет неподвижности и долгой дороги он был слишком слаб. Его поставили на сортировку руды. Вместе с другими он разбивал крупные куски, отделял пустую породу, складывал руду в одну кучу, камень — в другую. Работа казалась простой, но через час ладони покрылись волдырями, поясница онемела, в плечах появилась тупая боль. — Молот не души, — сказал стоявший рядом Степан. — Он от тебя не убежит. — Я держу, как могу. — Потому и руки сдерёшь. Гляди. Он показал, как обхватить рукоять не слишком крепко и позволить тяжести молота самой вести удар. Евгений повторил. Получилось лучше. — Благодарю. — Не благодари. К полудню Евгений едва разгибался. Кандальная цепь била по сапогам, кольца натирали кожу, пальцы дрожали. Когда дали передышку, он сел прямо на землю. Остальные ели хлеб, запивая водой. Степан протянул ему половину луковицы, каким-то образом купленной у местного рабочего. — Ешь. — Оставь себе. — Не гордись. Здесь гордость тяжелей железа. Вечером Евгений вернулся в казарму последним. Нужно было пройти всего несколько сотен шагов, но ноги подгибались. У ворот всех пересчитали, осмотрели одежду, приняли инструменты. Один лом не сходился по числу. Партию оставили стоять, пока его не нашли возле отвала. Никому не позволили войти в барак раньше окончания проверки. В бараке Евгений попытался снять сапог и не смог. Пальцы не слушались. Ян молча опустился перед ним, расшнуровал сапог и осторожно стянул его. На коже проступила кровь. — Завтра положите под кольцо тряпицу. — За это не накажут? — За тряпицу — нет. За попытку снять железо — да. — Долго его носят? — Зависит от смотрителя, поведения и бумаг. Многократные беглецы носят всегда. Вас, вероятно, освободят от цепи в казарме, но на работу ещё будут водить в ней. — Вы давно здесь? — Девятый год. — Сколько осталось? Ян улыбнулся без радости: — На каторге лучше не задавать этот вопрос. У каждого осталось больше, чем он способен представить. Через неделю Евгения перевели к рудничному креплению. Он вместе с другими таскал брёвна, доски и клинья к шахте. Ещё через несколько дней десятник сказал: — Завтра вниз пойдёшь. Этой ночью Евгений почти не спал. Успокаивал лишь тот факт, что Ян тоже был направлен под землю. У входа в шахту каждому выдали огонь. Небольшая свеча горела внутри жестяного фонаря, защищённая от сквозняка. Старые каторжные проверяли её особенно тщательно: погасший свет под землёй мог оставить человека в полной темноте среди развилок, ям и мокрых лестниц. Евгений подошёл к шахте вместе с Яном и ещё четырьмя рабочими. Над стволом стоял деревянный ворот, рядом лежали канаты и пустые рудные бадьи. Из глубины тянуло сыростью. — За мной, — сказал Ян. — На лестнице не торопитесь. Смотрите не вниз, а на перекладины. Деревянная лестница уходила в темноту почти отвесно. Евгений спускался, прижимаясь грудью к ступеням. Цепь мешала разводить ноги, фонарь качался, свет выхватывал мокрые брёвна крепи. Снизу доносился стук металла о камень. Несколько раз они переходили с одной лестницы на другую, потом оказались в низкой галерее. Здесь нельзя было выпрямиться во весь рост. Под ногами тяну