ГОРЬКИЙ МЁД 150 ...
ГОРЬКИЙ МЁД 150 Однажды кусок породы обрушился на человека, работавшего рядом с Евгением. Мужчине раздробило кисть. Пострадавший не закричал, только сел и смотрел на руку, из которой текла кровь. Его подняли наверх и отнесли в лазарет. На следующий день место занял другой. — Он выживет? — спросил Евгений у десятника. — Без руки живут. — Его освободят от работ? — От тех, для которых рука нужна. Найдут другие. Через месяц Евгению кандалы разрешили снимать внутри острога. Утром перед выходом Евгений должен был подавать ноги кузнецу, вечером железо отпирали после переклички. Это считалось облегчением. Он начал спать, не просыпаясь от звона и неудобств при каждом движении. Каторжный день подчинялся повторяющемуся порядку. До рассвета — подъём, уборка барака, завтрак хлебом, перекличка. Затем построение, передача конвою, развод по работам. В полдень — короткая передышка и пища, принесённая от острожной кухни. Вечером — возвращение, новый счёт, досмотр, сдача инструмента, ужин. Потом двери запирали до утра. Основой питания был хлеб. К нему полагалась горячая пища из общего котла: крупяная каша, мучная или капустная похлёбка, иногда щи. Мясо выдавали не каждый день, но иногда дни такие случались, но куски доставались каждому небольшие. Продукты получал староста, а готовила назначенная артелью кухонная команда. Если родственники присылали деньги, заключённый мог с разрешения начальства купить чай, сахар, лук или табак, однако политического узника проверяли особенно строго. Родственникам узника дозволялось несчастному отправить посылку. Михаил Петрович Неретин использовал эту возможность, памятуя о просьбе друга – Василия Федоровича Сокольского. Первая посылка Сокольскому пришла зимой. В ящике находились тёплое бельё, шерстяные носки, чай, сахар, сухари и несколько кусков мыла. Всё осмотрели, бельё распороли по швам, сухари переломили, чай пересыпали. Книгу, которая лежала сверху, не отдали. — Почему? — спросил Евгений. — Не разрешено. — Это сборник стихов. — Тем более. Часть чая и сахара он передал артели. Гурьян принял не всё. — Оставь себе. В руднике силы нужны. — Вы сами говорили делиться. — Делиться — не значит раздать. Человек, который всё отдаёт в первый день, потом либо попрошайничает, либо начинает ненавидеть тех, кому отдал. Евгения очень удивило такое положение: заключенные оставались людьми даже в этих невыносимых условиях. По вечерам заключённые приводили в порядок одежду. Зашивали рубахи, латали рукавицы, сушили обувь, меняли намокшие портянки. Те, кто владел ремеслом, вырезали деревянные ложки, чинили сапоги, плели шнуры. Инструменты для таких занятий выдавали неохотно и только проверенным людям. Ножи после работы сдавали старосте или надзирателю. Евгений стал писать письма, когда к нему обращались неграмотные. Сначала к нему подошёл Гурьян, потом Степан, затем потянулись остальные. Они садились рядом и долго не могли начать. — Пиши: «Любезная жена Прасковья…» — говорил один. Потом замолкал. — Нет. Зачеркни. Пиши: «Жена Прасковья…» — Почему без «любезная»? — Шесть лет мне не писала. Какая же она любезная? Через минуту он всё равно просил добавить, что помнит её каждый день и не сердится, если она вышла замуж за другого. Другой диктовал матери, третий — брату, четвёртый хотел узнать, жив ли его сын. Евгений записывал простые слова и впервые видел, сколько жизней скрывалось за людьми, которых в канцелярии называли одной строкой: убийца, грабитель, поджигатель, беглый. Некоторые письма были полны нежности, хотя их авторы совершили страшные преступления. Другие состояли из требований прислать денег. Один человек велел написать жене, что раскаялся, а вечером смеялся над соседом, поверившим этим словам. В казарме не существовало той ясной границы между добром и злом, которую Евгений привык находить в книгах. Убийца делился последним хлебом. Политический ссыльный мог оказаться мелочным и тщеславным. Старый разбойник ухаживал