Лекарь долго не отпускал руку князя. Держал пальцы на запястье, прислушиваясь к биению ...
Лекарь долго не отпускал руку князя. Держал пальцы на запястье, прислушиваясь к биению жилы, то прикрывал глаза, будто надеялся уловить в её мерном движении то, чего не мог увидеть взглядом, то снова внимательно всматривался в лицо больного. Потом попросил князя глубоко вдохнуть, приложил ухо к груди, ощупал живот, велел согнуть руку, поднять ногу, сжать пальцы. Князь исполнял всё, что мог, но каждое движение давалось ему с таким трудом, словно за одну ночь тело налилось свинцом. Ещё вчера эти руки держали поводья и меч, поднимали над пирующим двором кубок, обнимали детей, а ныне даже простое движение заставляло его хмуриться от бессильной досады. Княгиня стояла у ложа и не сводила глаз с лекаря. Ей хотелось увидеть на его лице хоть что-нибудь: тревогу, догадку, внезапное понимание. Но чем дольше продолжался осмотр, тем заметнее становилось его замешательство. Наконец, лекарь выпрямился. Несколько мгновений он молчал, словно не решаясь произнести вслух собственный вывод. - Ну? - не выдержала княгиня. Он снова посмотрел на князя, затем виновато развёл руками. - Не ведаю, матушка. Жила бьётся ровно. Дыхание чистое. Жара нет. Сердце крепкое. Не вижу хвори, которая могла бы так свалить государя. Князь раздражённо повернул голову. - Коли здоров, отчего же встать не могу? Лекарь опустил глаза. - Может статься, дорога сказалась. Ратные труды, недосып, пережитое в походе. Тело порою требует покоя прежде, чем человек сам признает усталость. - Я не первый раз из похода вернулся, - глухо произнёс князь. - Знаю я усталость. Это не она. Княгиня вздрогнула. Именно этого она боялась услышать и всё утро уговаривала себя, что причиной и вправду могла быть дорога, бессонные ночи, долгие переходы, напряжение последних месяцев. Но князь знал своё тело лучше любого лекаря и спокойная уверенность, с которой он произнёс последние слова, окончательно разрушила её слабую надежду на простое объяснение. - Сделай что-нибудь, - попросила она и впервые в её голосе прозвучало почти отчаяние. - Не может человек вечером сидеть за столом, говорить крепким голосом, а наутро не иметь сил подняться с постели. Лекарь помедлил. - Пришли ко мне служанку. Приготовлю капли на травах, к обеду будут готовы. Пусть государь пьёт понемногу, отдыхает, ест лёгкую пищу. Завтра на рассвете приду снова. Он ещё раз поклонился князю и вышел. Дверь за ним закрылась и в опочивальне сделалось непривычно тихо. За тяжёлыми пологами кровати едва колыхался воздух, из узкого окна падала полоска утреннего света, и в ней медленно кружились пылинки. Всё вокруг оставалось прежним: резной ларь у стены, княжеское оружие, оставленное возле ложа, тяжёлый плащ, который ещё вчера князь снял перед сном. Только сам хозяин этих вещей лежал неподвижно и смотрел на них так, словно между ним и прежней жизнью за одну ночь выросла невидимая стена. Княгиня села на край ложа и взяла его за руку. Ладонь была тёплой, привычно большой и крепкой, и оттого ещё труднее было поверить, что человек, который вчера держал этой рукой кубок и обнимал вернувшихся из похода дружинников, ныне не мог без посторонней помощи подняться с постели. - Отдохни, - тихо сказала она, проводя пальцами по его ладони. - Дорога была долгой, тело своё ты не щадил. Глядишь, к вечеру силы и вернутся. Она старалась говорить спокойно, почти буднично, словно речь шла об обычном утомлении после дальней дороги. Ей хотелось, чтобы он поверил её словам, а ещё больше - самой хоть ненадолго в них поверить. Князь ничего не ответил. Только повернул голову и долго смотрел на неё. Во взгляде его не было ни страха, ни растерянности, которые она увидела утром. Теперь в нём появилась настороженность. Он словно прислушивался к самому себе, пытаясь понять, что происходит с телом, которое столько лет служило ему безотказно. - Я знаю усталость, - наконец произнёс он. - Не раз бывало, что после похода и коня оседлать сил не оставалось. Поспишь ночь и снова на ноги. А это другое.