- Я устала, не высыпаюсь, климат здесь странный, поэтому так сказала. Мы же говорили пр...
- Я устала, не высыпаюсь, климат здесь странный, поэтому так сказала. Мы же говорили про детскую - она будет в своей комнате и наши дети тоже. - «Она», «она», «она»!!! Почему не называешь Наташу по имени? «Наши дети»?! А это не твой ребёнок? Оль, ты меня пугаешь. - Мне не нравилось имя изначально, – приподнялась на локти Оля, - я не могу привыкнуть. Что ты к словам цепляешься? Я же ничего тебе не говорю, что в доме шаром покати? - Оля! – громко произнёс Митя, Наташа проснулась, расплакалась, тихонечко так, совсем жалобно. - Ну вот! Ребёнка разбудил, - неуклюже поднималась с постели Оля. - Наташе пора есть. Оля приложила дочь к груди, была бы возможность, положила рядом с собой на кровать и спала дальше, но нет! Кровать в доме одна и та неудобная, некоторое время они проваливались в середину, пока Митя не приладил доски под сетку. Да уж… это не хоромы у Таи Григорьевны с гарнитуром и удобным трельяжем с зеркалами. Наташа наелась и крепко уснула. Девочка родилась тихонькой, не доставляющей хлопот, такой была и дома. Митя иногда волновался – нормально ли это? Разве дети не должны кричать ночами, кушать каждый час, мочить пелёнки постоянно? Нет. Наташа не такая. Радоваться бы, но маму она раздражала даже спящей, а уж если дочь начинала гулить, Оля уходила в другую комнату находила себе занятие, слышать не могла эти звуки и голосок девочки. Коляски у них не было, поэтому выносить на улицу девочку приходилось на руках, только в этом случае и при кормлении мама брала Наташу на руки. Оля стреножена была ребёнком, привязана к дому этому, к Мите… ей другого хочется. В доме никаких удобств всё здесь лишь видимость. Дом большой, его обставить полжизни понадобится, если жить на одну зарплату. Всё Олю раздражало, всё здесь не нравилось! Не такую она себе представляла совместную жизнь с Митей. Когда ехали сюда, думала, муж ради неё в лепёшку расшибётся, обжитой дом им предоставят, готовый. Хотелось, как там - в городе, где она жила в комнатушке в фабричном общежитии. Митя бегал к ней, по городу водил, в кино, на концерт. Тут рубаху на себе не рвёт, «Волгу», или хотя бы коляску детскую не обещает. Планирует траты осторожно, рассчитывая только на свою зарплату. - На первую зарплату не рассчитывай! Она вся уйдёт, - предупреждал он жену, когда она в очередной раз напоминала ему про самые необходимые предметы для дома. Оля с радостью закрыла бы мужа в пустой комнате вместе дочерью, чтобы не видеть, отдохнуть от них. Но он каждый вечер дома, говорит о своей работе – она ему нравится! Посёлок и местные жители, даже климат здешний его устраивает – он всем доволен. Притирались молодые, иногда повышая голос друг на друга, споря и мирясь по ночам. Муж и жена жили тихо для других, почти неприметно. Один Юрий вечерами захаживал к ним через день, через два, потом зачастил к товарищу. Случалось и ему слышать, как Ольга попиливает Дмитрия, а он ходит, помалкивает. Юра тоже ходит за Митей, болтает без умолку обо всех в посёлке, будто другой жизни не видел. Оля совсем не понимала больного Юрия. Безвредный вроде мужичонка, но и пользы от него никакой. Не было у Оленьки отрады для глаз и для души, одно уныние вокруг и дураки, как этот Юра. Лето в этих краях сухое ветреное, в июле всё пожелтело, пожухло, как будто выгорело. Для настоящей осени не хватает красок и листьев, гонимых ветром. Деревьев в посёлке почти нет, а те, что есть не плодовые, за простыми яблоками и грушами в город ехать надо. В окно выглядывать не хотелось, не пойми что там – тоска одна! Днём 1920-й километр словно вымирал – молодёжь уезжала на работу в город или совхоз. Оставались, иногда высовывались на улицу в самое пекло совсем пожилые пенсионеры. Детвора пропадала на карьере - местный водоём за холмами. Только после вечерней электрички в посёлке становилось живее: мамаши зазывали детей по домам, окна в домах растворялись одно за другим, пуская вечернюю прохладу и комаров внутрь. Мужчины и женщины толпами шли со станции или из центра посёлка, куда возвращала их рабочая летучка и совхозные