Зинаида Павловна не хмыкнула. Не усмехнулась. Только сказала — тихо, без яда:
Зинаида Павловна не хмыкнула. Не усмехнулась. Только сказала — тихо, без яда: — Твоя мама тоже так говорила. Тоже — на всю жизнь. Ты помнишь, что получилось? Тишина. Густая, плотная. — Я тебе счастья желаю. Правда. Но рисковать — не стану. Опять тишина. — Ладно, бабушка. Спокойной ночи. Отбой... Зинаида Павловна положила телефон на подлокотник. Кот не спал — сидел на подоконнике, смотрел на неё. Фонарь мигал за стеклом. Рябина. Мокрый асфальт. Четвёртый этаж напротив — тёмные окна. Она подумала: правильно ли она сделала? Правильно. Тридцать пять лет она одна. Дочь спилась. Дашку вырастила — отпустила. Каждый отпускает кого-то. А кто-то забывает дорогу. Это нормально. Так жизнь устроена. А Даша не плохая. Даша молодая. Молодые думают: можно всё. Купить дом. Посадить бабушку в сад. Варить борщ. Красиво все у них. На бумаге — красиво. А на деле — комната в Сокольниках, «продадим». Квартира — «продадим». Дом — «купим на всех». Документа никакого. «Мы же семья». Зинаида Павловна не была циничной. Она была — опытная. Это разные вещи. Циник — не верит. Опытный — верит, но проверяет. Или — не проверяет. Просто — не отдаёт свое. Даша не позвонила в следующую среду. И в среду после... Зинаида Павловна сначала ждала. Потом — уже не ждала. Потом поймала себя на мысли: уже не ждёт. Обиделась — на себя. Обижаться на Дашку — глупо... ...Нина Фёдоровна встретила ее на лестнице, опять с кефиром в авоське. — Зин, а Дашка-то что, не звонит? — Не звонит. — А ты? — А что я? Поняла девочку. — Что поняла? — Не звонит — значит, она поняла все. Что не светит ничего. Что я — не дура. Нина Фёдоровна посмотрела. Помолчала. Кивнула. Потом сказала: