— Зин, а может, она просто обиделась? Может ты что сказала не то? Они нынче нежные.
— Зин, а может, она просто обиделась? Может ты что сказала не то? Они нынче нежные. — Обиделась — значит, обиделась. Это её право. А моё право — не отдать квартиру свою единственную. И не оказаться на старости лет под мостом. Ясно? Нина Фёдоровна не ответила. Поднялась на третий этаж. Дверь хлопнула. Зинаида Павловна стояла на лестнице. Пахло — кошками, хлоркой, чьей-то жареной картошкой. Лифтовая шахта — тёмная, без дверей, без кабины, пустая. Сказали с понедельника делать будут. Наконец-то... Вечером Зинаида Павловна варила борщ. Свёкла — тёртая, на крупной. Капуста — шинкованная. Томатная паста — ложка с горкой. Зажарка — сало, лук, морковь. Без фасоли. Даша тоже записала — без фасоли, это важно. Она стояла у плиты, помешивала. Кот на подоконнике — дремал, но одним глазом смотрел на неё. Думала: Дашка, наверное, и правда хотела как лучше. В момент звонка — хотела. Бабушка рядом, сад, скамейка. Искренне хотела. Но за этим много чего стояло. Стояла квартира. Стояли деньги. Стоял дом «на всех» — без бумаг. Девочка она не злая. Практичная просто. Молодые — они все практичные. Это не порок. Это — время. Зинаида Павловна выключила плиту. Накрыла крышкой. Пусть настоится. Села в кресло. Погладила кота. Василий мурчал, свернулся, лапы под себя. — Василий. Хорошо тебе живется, прострел, спишь, да ешь... Кот не ответил. Заснул. ...Утром — рынок по расписанию. Рустам — свежая свёкла, морковь, укроп, яйца домашние. Молочница — кефир в полторашке. Обычное утро. Октябрь. Пятый этаж — без лифта. Руки — уже не те. Но тянет. Пока — тянет. Дома она разложила продукты. Села у окна. Солнце в стекло, пылинки в луче, медленно плавают, будто не торопятся никуда. Телефон на подоконнике молчит. Зинаида Павловна смотрела на телефон. Телефон словно на неё. Она подумала: а ведь могло сработать. Могло. Если бы был другой человек. Если бы был документ. И если бы не ее семьдесят восемь. Если бы. Слишком много «если бы». Если бы, да кабы...