— Значит так. Если вы ещё раз скажете про Лену хоть слово в таком тоне — я вас больше з...
— Значит так. Если вы ещё раз скажете про Лену хоть слово в таком тоне — я вас больше знать не хочу. Ни вас, ни ваших советов, ни вашего «мы лучше знаем». Мне не нужна глупость и не нужны подозрения. Мне нужна семья. Настоящая. Игорь открыл рот, чтобы возразить, но в глазах отца увидел не гнев — боль. Ту самую, которую сам таскал в себе пять лет. Только теперь она была не про утрату — про то, что живого отца не хотят видеть. — Я её люблю, — сказал Виктор Петрович тихо и твёрдо, как факт, который не обсуждают. — И если хотите остаться моими детьми — примите это. А не можете — тогда больше не приезжайте. — Ты правда этого хочешь? — спросил Артем. Голос вышел непривычно тонким. — Правда. И имею право. Артём наклонился, поднял стул, поставил на место — движение резкое, почти злое. — Тогда мы, наверное, поедем, — буркнул он. — Мне надо подумать. — Думайте, — сказал отец. — Только не затягивайте. Время идёт. И у меня теперь есть ради кого спешить. Во дворе они молча сели в машины. Игорь слышал, как брат с силой хлопнул дверцей и уехал первым, чертыхаясь... В доме Виктор Петрович сел на свой стул, положил руки на стол и долго смотрел на коробочку с кольцами. Потом закрыл её, убрал в сервант и тихо сказал в пустоту: — Прости, что так вышло. Но я должен был это сказать. Хотя наши сыновья хорошие, горячие просто. Но это пройдет... И в этой тишине, в этом одиноком монологе было больше правды, чем во всех спорах, вместе взятых...