Дома разговор всё-таки случился — и вышел хуже, чем она думала.
Дома разговор всё-таки случился — и вышел хуже, чем она думала. — Ты квартиру уже выбрала? — спросил Миша. Спокойно. Слишком спокойно. — Почти. Съезжу на сделку на следующей неделе. — Одна? — Да. — Галя. Я живу с тобой три года. Я забираю твоего сына из школы, когда ты задерживаешься. Я чиню нам кран, потому что ты забыла, что он капает с прошлого месяца. И в самой большой покупке нашей совместной жизни я — никто. — Это не наша покупка. Это моя. — А, ну да. Моя. Тогда объясни мне, в чём тогда мы? Если мы не семья? — Мы не расписаны, Миша. — Отличный аргумент! Значит, пока штампа нет — я за бортом? — Дело не в штампе. Дело в том, что у тебя двое детей. Что бы я ни записала на тебя — это будет их, по закону, если что-то случится. И я не могу рисковать домом своего сына. — Ты не можешь рисковать. А я — могу, значит, да? — Я не это говорю. — Ты именно это говоришь. Просто другими словами. Он встал, дошёл до окна, постоял. Потом сказал — тихо, без крика, и от этой вкрадчивости было страшнее: — Знаешь, что обидно? Не то, что ты не пустила меня в долю. А то, что ты даже не предложила. Ты уже всё решила. Я в твоей жизни временный квартирант. Галя хотела ответить. Что-то сказать. Про то, что любит его. Про то, что боится. Что один раз уже осталась с ребёнком на улице и больше этого не переживёт. Но вместо этого сказала только: — Прости. И это было худшее, что она могла сказать. Потому что «прости» — это не ответ. В четверг она поехала на сделку с отцом. Отец молчал всю дорогу, потом в кабинете, когда она расписывалась, положил руку ей на плечо и сжал. Не сказал ничего. Просто сжал. Квартира стала её. Ипотека — на неё. Ключи — у неё в кармане. Вечером она пришла домой и сказала: — Купила. Ремонт не нужен, заезжай и живи. — Поздравляю, — сказал Миша. — Когда переезжаешь? — В выходные. Коробки уже заказала. А... ты? — Я ухожу... — Миша... И куда ты? В общагу? Эту квартиру я буду сдавать. Мне нужны деньги на ипотеку. Ты знаешь. — Знаю. Я всё знаю.