Ты мне больше не сестра 📌 — Ты серьёзно? Сюда жить? А куда сюда, стесняюсь спросить? —...
Ты мне больше не сестра 📌 — Ты серьёзно? Сюда жить? А куда сюда, стесняюсь спросить? — голос Насти звучал так, будто Маша предложила сестре поселиться в подвале. — Нас тут и так три человека и ты еще с ребёнком прешься. Куда я тебя впихну? В шкаф? На балкон? Куда, скажи?! Маша не села. Стояла, будто если сядет — уже не встанет. — Я не прошу навсегда, — голос чуть дрогнул, но она удержала его. — Просто… пару недель. Пока я найду что‑то. Настя скрестила руки, привалилась к дверному косяку. На футболке — пятно от сока, сковородка в раковине, на полу — рассыпанные карандаши. Обычная жизнь, в которой Маше с дочерью не было места. — Пару недель, — раздраженно повторила Настя, — А потом что? Ещё две попросишь? Потом ещё месяц? У меня школа, кружки, тренировки. Лизка твоя в школу не ходит, а у моих детей — строгое расписание и режим дня. Тут тебе не отель, Маша, и не хостел. Маша кивнула. Она знала, что это не отель. Знала, что Насте тяжело. Но знала и другое: её собственная съёмная однушка стала ей не по карману. А мать, когда Маша позвонила, сказала сухо: «У меня сейчас не лучшее время. Новые отношения… ну, ты понимаешь». И этот спокойный ответ ударил сильнее любого крика. — У нас же эта квартира пополам, — тихо сказала Маша, стараясь не звучать как адвокат. — По бабушкиному завещанию. — Ага, пополам, — Настя фыркнула. — Только я сюда въехала первой. Пока ты с мужем в Турцию летала, я тут обои отдирала. И сантехнику меняла. И кредит за мебель платила. Маша закрыла глаза на секунду. Да, летала. Тогда ей казалось, что всё стабильно. Что можно не торопиться. Мать тогда тоже просила: «Пусть Настя поживет. Ей идти с детьми некуда. Ты в браке, у тебя всё хорошо. Потом решите как время подойдет». И Маша решила подождать. Думала: Настя подкопит, возьмёт ипотеку, встретит кого‑то. А потом — бац — развод, алименты, суды, и оказалось, что «потом» уже наступило, а никто ничего не решил. — Тогда давай продадим долю, — сказала Маша, голос стал твёрже. — Я не тяну аренду. Пусть будет хоть что‑то. Ты сможешь деньги получить, я — тоже. Настя поджала губы. — Продадим? А потом ты куда? На улицу? С ребёнком? Мать тебя не примет. Будешь жить на алименты копеечные? Или ипотеку возьмешь? А кто тебе ее даст, а, матери одиночке? Внутри у Маши всё сжалось. Эти слова били не по логике — они били в самую душу. Как будто она виновата в том, что ей тяжело. — Я пришла не ругаться, — почти прошептала она. — Я пришла, потому что мне реально тяжело. И я столько лет тебя понимала и не трогала, когда вы тут все жили… Теперь мне нужно, чтобы ты меня поняла. Настя резко повернулась, швырнула тарелку в раковину. Та не разбилась — просто звякнула, как насмешка. — Ладно. Фиг с вами, живите. Но сразу говорю: тут тебе не санаторий. У детей свои комнаты, свои вещи, свои правила. Если будешь мешать — сама понимаешь, что лучше будет уйти. Маша ничего не ответила. Просто кивнула. Позвала Лизу, они вышли в коридор. Уже у двери девочка тихо спросила: — Мы что, тут жить будем? С ними? — Не знаю, — честно сказала Маша. — Но попробуем. Лиза кивнула, будто это был нормальный ответ. Будто «не знаю» — это тоже план.