о. – Не люба ты мне.
о. – Не люба ты мне. – О-о-ой! – горестно застонала Алёна, отлепилась от Данилы и повалилась на лавку, заливаясь слезами. – Стыд-то какой… Прокляла меня, видать, Голиндуха за то, что кормить её не стала… Наложила на меня сглаз свой, колдунья лесная… Данила сел на лавку и вытянул гудевшие ноги: – Что заскулила, как сука битая… Квасу лучше принеси. Внутрях всё горит. Алёна поспешно поднялась, широкими взмахами ладоней вытерла мокрые щёки и торопливо вышла из подклети. Вернулась она с большой кружкой кваса и протянула её Даниле. Тот взял кружку обеими руками и залпом выпил холодный, кислый квас, пощипывающий язык. – Эх, хорошо, – крякнул он. Алёна присела рядом. Она больше не вешалась ему на шею, просто сидела и смотрела на него. Ждала, может, скажет чего-то или попросит. Данила и в самом деле заговорил с ней: – Что про Голиндуху-то несла? Как это она тебя сглазить могла? – спросил он без особого интереса. Алёна вздохнула: – Нынче послали меня к ней с миской похлёбки. К Голиндухе этой. А я так спужалась, так спужалась, ажник ноги сами не шли, мужики сказывали, она-то на цепях висит, руки вывернуты. А делать-то нечего, вот мне и пришлось. Да слава Тебе Господи, девка мне там одна подвернулась, у погреба, почитай. Сама назвалась Голиндуху покормить, взяла миску и пошла. Хоть бы что ей… Данила поднял голову. Глаза его сузились. – Что за девка? – Да ненашенская она, Данилушка. Я пытала, пытала, как её имечко, не сказала. Разумовской только назвалась. Говорит, из их имения пришла, а зачем не сказывала. А говорит-то как чудно. Данила рывком поднялся, схватил Алёну за плечи и развернул к себе. – Что ты сказала? Разумовская? Говорит чудно? Где она сейчас? Алёна испугалась и закивала часто-часто. – Не знаю я, Данилушка, – заторопилась Алёна. – Я её до этого дня не видала, а сегодня глядь – она у поленницы стоит с метлой. Бросила её потом и ко мне. Я ей миску дала. Она и пошла, долго её не было… Данила отпустил Алёну, понимая, что ничего путного от неё уже не добьётся, и торопливо вышел из подклети. *** Едва стемнело, Арина вернулась в погреб, нащупала стену и шагнула вперёд. – Зачем пришла, безумица? – начала выговаривать ей старуха. – Не твоё дело, бабушка, – огрызнулась уставшая за день Арина, больше всего мечтавшая упасть вот на эту грязную солому под ногами Голиндухи и провалиться в долгий, беспробудный сон. Силы Арины были на исходе, но отступать она была не намерена. Она снова принялась возиться с кандалами, но кольцо никак не хотело поддаваться. Вдруг Арина услышала скрип открываемой двери, и кто-то начал спускаться по ступенькам медленно и неуклюже. – Дюша! – выдохнула Арина, различив звяканье цепей и тихое, сбивчивое бормотание юродивого. Дюша подошёл ближе, наклонился, и его руки принялись ощупывать её лицо. – Дюша, – зашептала Арина, хватая его за руку. – Помоги мне. Слышишь? Надо снять кольцо со стены. Тогда я дотянусь до её рук. Понимаешь? Кольцо. Со стены. Дюша забормотал что-то непонятное, но руки его уже шарили по стене. Он нащупал кольцо, вделанное в камень, и принялся дёргать его, крутить и тянуть во все стороны, гремя железом так, что Арина испугалась: – Тише, Дюша. Тише, ради Бога. Но юродивый не слушал. Он тянул и тянул цепи, пока кольцо не поддалось. Оно выскочило из гнезда, и Дюша упал на солому вместе с матерью, звеня цепями. Голиндуха охнула. Арина бросилась к ней, схватила за руки, принялась выкручивать из кандалов толстые скобы, которыми они были стянуты. – Сейчас, бабушка. Сейчас. Но вдруг по стене полыхнуло что-то яркое, освещая страшное помещение. Это на ступеньках, за спиной Арины, полыхнул огонь. Кто-то спускался в подвал со свечой в руке. Арина резко обернулась и увидела Данилу, за которым маячили три мужика. – Ну, здравствуй, красавица, – сказал он и засмеялся.