а хотел, чтобы она задохнулась от боли, чтобы завыла, как эта старуха, и принялась полз...
а хотел, чтобы она задохнулась от боли, чтобы завыла, как эта старуха, и принялась ползать у его ног, по-собачьи заглядывая ему в глаза. Но вместо этого Арина, позволив плети захлестнуть себя, перехватила её рукой. Кожа обожгла ладонь, оставив на ней воспалённую красную полосу, но Арина только крепче сжала пальцы и дёрнула плеть на себя. Данила не удержал кнутовище, оно выскользнуло из его руки, и Арина ловко поймала засаленную от частого употребления рукоятку. Изумлённый Данила взглянул на свою пустую ладонь, потом поднял взгляд на Арину, которая, сжимала кнут. – Эт-то что ещё за… – задохнулся от злости и унижения Данила. – Ах ты, змеища… Да я тебя… Он повернулся к своим подручным и прикрикнул на них: – Взять её! – Вы не смеете трогать меня! – топнула ногой Арина. – Я вам не крепостная! Я гостья графа Никиты Разумовского! Данила посмотрел на неё и, запрокинув голову, расхохотался, громко и раскатисто. – Гостья Разумовских? Надо же! А что ж ты тогда не в барском доме живёшь, а по нашим погребам с юродивыми да всякими колдуньями якшаешься? А? А то вот ещё предложить тебе могу: погостила у Разумовских, у нашей барыни теперь погости. Айда, отведу тебя к ней, то-то уж барыня возрадуется! Ей бы ещё двух гостёчков таких отыскать, вместе она бы вас и попотчевала. Она у нас скорая на такие дела… Данила подошёл и попытался выхватить у неё кнут, но смог сделать это, когда помощники, набросившись на девушку, заломили ей руки. – Ай, ай! – запрыгал на одной ноге Дюша, гремя цепями. – Тина речная, Арина… Плыла да всё мимо, мимо… Плеть со свистом рассекла воздух и обожгла юродивого. Он вскрикнул и попытался закрыться руками, а потом заплакал, как ребёнок, громко, беспомощно, содрогаясь всем телом. Слёзы текли по его грязным щекам, и он повторял одно и то же снова и снова: – Били Дюшу, били… А-а-а, жжётся, жжётся… Тина, Арина… Мимо, да мимо… Даниле надоело слушать глупые речи безумца и он приказал вышвырнуть его вон, Голиндуху снова приковать к стене, а Арину отвести к барыне, на её суд. Всё было исполнено тотчас же: Дюша визжал, пытаясь вырваться, но его быстро скрутили и выволокли из погреба, Голиндуху приковали к другому кольцу в стене. Старуха не сопротивлялась, у неё совсем не осталось на это сил, она только бросила Арине, прощаясь с ней навсегда: – Как бы все такие были, как ты, дочка… – Если смогу, я ещё вернусь, бабушка… – торопливо ответила ей Арина, но оглушающий удар заставил её замолчать. Подручные выволокли Арину из погреба и повели через двор. Один шёл впереди, двое держали её за руки, Данила шагал позади, смотрел на её спину и не мог сдержать торжествующей самодовольной улыбки. Теперь он знал, что барыня будет довольна, а может, и отдаст ему девку на выучку. Он не откажется – такую дерзостную учить, что мёд пить. Хороша. Ох, хороша, такая многое снести может, а уж он обучит её, как суку непокорную. Арина не смотрела по сторонам, она шла, глядя прямо перед собой, и в её голове билась одна мысль: чёрт, ну как же это могло случиться? Что теперь будет с ними со всеми? С бабушкой Голиндухой, с несчастным юродивым Дюшей, с ней самой? Интересно, а если она попала в прошлое из будущего, может ли она тут погибнуть? Что там в кино показывали? Вот сколько раз Андрей предлагал ей посмотреть про всяких попаданцев, а она отказывалась. Дура! Дура и есть! Данила остановился у крыльца и, увидев кого-то из помощников, отправил их стеречь погреб, где находилась Голиндуха. – Смотрите в оба, ясно? – Ясно, – ответил тот. – Только охотников-то лезть к колдунье отродясь не было. Барыни всё боятся, а её - ещё пуще. – Мне дела нет, кто чего боится, – отрезал Данила. – Делайте, что вам говорят! И живо мне! А я пойду, доложусь барыне… *** Дверь закрылась. Тютчев ушёл. Салтыкова медленно опустилась в кресло, чувствуя, как внутри шевелится что-то гнетущее и тяжёлое, и ищет, ищет выхода наружу. В коридоре послышались шаги. Дверь приоткрылась, и на пороге появился лакей. – Барыня, – сказал он робко. – Данила пришёл. Говорит, дело есть. Салтыкова подняла