Река - 37 Салтыкова сидела в своём кресле, всем своим видом напоминая паучиху, когда ...
Река - 37 Салтыкова сидела в своём кресле, всем своим видом напоминая паучиху, когда ей доложили о прибытии Тютчева, и в гостиную вошёл сам Николай Андреевич, молодой, статный, с русыми волосами и ясными глазами. – Дарья Николаевна, – начал он, после обычного приветствия. – Я приехал, чтобы поговорить с вами. Салтыкова вскочила с кресла, как будто только и ждала его появления. – Ты приехал? – воскликнула она, ломая руки. – Ты? После всего, что было? После того, как ты бросил меня? После того, как ты женился на этой… – Дарья Николаевна, прошу вас, успокойтесь, – Тютчев не тронулся с места, не шагнул к ней навстречу, не пытаясь обнять, чтобы успокоить. – Я приехал не для ссоры. Я приехал просить вас оставить меня и мою жену в покое. – В покое? – Салтыкова расхохоталась. – В покое? А как же я? Что же было между нами? Ты забыл? Забыл, как приходил ко мне? Как целовал меня? Как клялся, что любишь? – Это была ошибка, – сказал Тютчев тихо, но твёрдо. – Ошибка, которую я совершил и за это прошу прощения. Но теперь я женат, у меня есть обязательства перед женой и перед Богом. Я не могу больше встречаться с вами. И это последний раз, когда мы видимся, Дарья Николаевна. – Дарья Николаевна? – Салтыкова шагнула к нему вплотную. – А раньше просто Дарьюшкой звал, плечи мои целовал… А? Сладко было на перинах со мной тешиться? – Дарья Николаевна, – Тютчев отступил от неё. – Помилосердствуйте. Возьмите себя в руки. Это недостойно. – Недостойно? – она уже кричала во весь голос. – А ты достойно поступил? Ты бросил меня! Променял меня на какую-то девку! – Она моя жена, – перебил Тютчев. – И я прошу вас не оскорблять её. А то, что вы делаете, только ниже роняет вас в моих глазах. Приказать поджечь мой дом, Дарья Николаевна… Да как же это… Салтыкова молча слушала его и вдруг кинулась к нему в ноги: – Коля, – прошептала она. – Коленька. Не уходи! Прошу тебя, разведись с ней, вернись ко мне. Я всё прощу. Всё. Я буду доброй, ласковой, всё для тебя сделаю, только вернись. Не бросай меня, прошу тебя. Она протянула к нему руки. Но Тютчев смотрел на неё со страхом и отвращением: – Простите, Дарья Николаевна, – сказал он тихо. – Я не могу. И ещё раз прошу оставить нас в покое! *** Увидев Данилу, Дюша затрепетал, забился в своих кандалах, как пойманный в силки голубь, и с жалобным криком упал под ноги Арине. – Андрейка, Андрюша… – Голиндуха попыталась приподняться, но не смогла даже шевельнуть руками – слишком долго она висела на них, и теперь суставы в плечах выламывало от невыносимой боли, а руки свисали вдоль тела, как плети. Не удержавшись, старуха ткнулась подбородком в грязную солому и завыла, словно дикий зверь, наводя ужас не только на подручных, но и на самого Данилу. – А ну, цыц! – прикрикнул он на неё, размахнулся и хлестнул её плетью. С тонким, пронзительным, полным животного ужаса криком юродивый вцепился в руку Арины, пытаясь спрятаться за её спиной, и забормотал что-то быстрое, бессвязное, глотая слова и давясь ими. – Тише, Дюша, тише, – прошептала Арина, прижимая его к себе. – Я здесь и не дам тебя в обиду. – Будь ты проклят, – подняла голову Голиндуха. – Будь проклят ты и барыня твоя. И весь род ваш до седьмого колена. Чтоб вам… – Замолчь, старая ведьма! – рявкнул Данила и снова замахнулся кнутом, но Арина уже шагнула вперёд и встала, заслоняя собой и старуху, и юродивого. Глаза её горели тёмным, недобрым огнём, и она смотрела на Данилу без страха. – Не смей… – потребовала она таким тоном, что Данила на мгновение оторопел – ещё никто не разговаривал с ним вот так, как эта девка. – Что тебе надо от неё? Она старая, больная женщина. Или ты привык с бабами да старухами воевать? Данила посмотрел на неё с удивлением: эта девка не боялась его нисколечко. Ишь, как гордо задирает голову… И слова говорит, будто царица. Да с ним сама Салтыкова никогда так не разговаривала. А эту девку, насколько он помнил, она обещала отдать ему в жёны, значит, нужно сразу показать, кто здесь хозяин. Не говоря ни слова, он снова размахнулся и хлестнул Арину. Данил