Река - 42 Народ расходился молча, украдкой оглядываясь по сторонам, только четверо хм...
Река - 42 Народ расходился молча, украдкой оглядываясь по сторонам, только четверо хмурых мужиков зашли в загон, подняли останки Ильи и Устина и понесли к выходу. Другие боялись даже смотреть в сторону загона. К Даниле никто не подошёл. Ни одна живая душа не пожалела его, ни одна рука не протянулась, чтобы помочь. Он лежал на бурой медвежьей туше, не в силах даже пошевелиться час, другой и пятый… К колодцу прошли две бабы: молодая, с ведром, и постарше, с коромыслом. – Глянь-ка, лежит, – кивнула молодая в сторону загона. – Живой али нет? – Нам-то что? – отозвалась старшая, крестясь мелко и часто. – Помрёт, туда ему и дорога. Сколько он людей загубил? А? Сколько слёз пролито по его милости? – Так ведь барыня велела, – перехватила ведро молодка. – Нешто он ослушаться мог? – Мог али не мог, а только плетью махал не хуже барыни. А Настёну, племяненку мою спортил… В шею его, что ли, толкали? Девка после того в петлю полезла, а он, ирод, как жил, так и живёт. Молодая замолчала. Потом вздохнула. – Страшно-то как. Живых людей медведями травить, у меня ажник сердце зашлось, доси не уймётся. Как медведь заревёт да как кинется… Жуть… – А как он на конюшню водил людей пороть, не страшно было? Али когда жён своих до смерти лупцевал – не жуть, что ли? То-то и оно. Не наше дело, пойдём. Ведро звякнуло, коромысло скрипнуло. Бабы ушли. А Данила всё лежал. У амбара стояли мужики: старый Пахом, кузнец и ещё двое. Они смотрели на загон и долго молчали. Первым заговорил кузнец. – Представился бы уж, что ли, – сказал он, ни к кому не обращаясь. – Собаке собачья смерть, – отозвался Пахом. – Псом был - псом и помрёт, – кузнец перевязал плетёным шнурком лохматую голову. – Все там будем, – мрачно добавил мужичок с реденькой бородкой. – От нашей барыни и не того дождёшься… – Ох, лихо. А мы-то думали, он у неё в милости. Сошлёт теперь его к чёрту на кулички… – Уж лучше у чёрта на куличках, чем тут… Эх, мужики, то ли ещё будет… Они ушли. Остался только кузнец. Он постоял ещё немного, глядя в сторону загона, потом сплюнул и тоже пошёл прочь. *** Данила лежал долго. Солнце поднималось, потом начало медленно клониться к западу. Данила не двигался. Только когда начало вечереть, он сполз, свалился с медвежьей туши. Тяжело и медленно поднялся на четвереньки, потом на ноги. Пошатнулся. Каждое движение отдавалось болью во всём теле. Данила нашёл взглядом выломанный из ограждения сук. Сжал его в ладони, оперся. И, еле передвигаясь, поплёлся через двор мимо дворовых построек к своей избе. Толкнул дверь, вошёл, добрался до топчана, упал на него и больше не шевелился до утра. *** Арину привели к Салтыковой и после доклада втолкнули её в гостиную. Она стояла перед барыней посреди комнаты, со связанными руками, растрёпанными волосами, в грязном, порванном платье. Дарья Николаевна сощурилась, но не на Арину, а на толпившихся в дверях подручных. – Зачем привели? – спросила она их холодно. – Так поймали, барыня, – ответил Фрол, низко кланяясь. – На дороге, с молодым графом Разумовским. С ним убегала. Салтыкова медленно повернула голову и посмотрела на Арину. – Чем же это ты так привлекла Никиту Алексеевича? – Ничем! – огрызнулась Арина. – Раздеть! – приказала Салтыкова. Те рванулись к Арине и сорвали с неё всю одежду. – Справная, – Салтыкова обошла её кругом, осматривая завистливым, злым взглядом. – Сладкая, видать… Сахарная… Фрол! – Слушаю, барыня, – он переступил с ноги на ногу. – Вывести во двор, облить мёдом и оставить для гнуса всякого. Комарья ежели мало, на пасеку сведите. Фрол низко поклонился. Арина вскинула голову: – Вы поплатитесь за зверства свои! За всё вас Бог накажет! В яме не один десяток лет гнить будете! Люди плевать в вас будут, проклинать! – Вот как?! – поджала губы Салтыкова. – Откуда же тебе это известно? Ты колдунья? – Нет, но я знаю, что так и будет. – Избавьтесь от неё, – Салтыкова отвернулась к окну. – Мне она не нужна. Как темнеть начнёт, запалить костёр и сжечь её вместе с Голиндухой. – Как на костре? – не понял Фрол. Салтыкова вздохн