Река - 50 С мерным перестуком тяжёлая дорожная карета с гербом московской юстиц-колле...
Река - 50 С мерным перестуком тяжёлая дорожная карета с гербом московской юстиц-коллегии на дверце катилась по дороге, направляясь к имению Дарьи Николаевны Салтыковой. Уставшие кони всхрапывали, время от времени понуро опускали голову и замедляли шаг, но кучер взмахивал кнутом, и они прибавляли ходу, заставляя карету безжалостно подпрыгивать на камнях и ухабах. Впереди и позади чуть подальше от неё, чтобы не пылить, держались восемь верховых, в одном лице представляя собой слуг, помощников и охрану судейских чиновников - надворного советника Степана Васильевича Волкова и коллежского асессора Дмитрия Павловича Цицианова, выбранных самой императрицей для ведения следствия по делу гневливой помещицы. – А ты, Дмитрий Павлович, веришь в то, что про неё говорят? - спросил Волков, глядя на проплывающие мимо берёзы. – Во что именно? – Цицианов оторвался от бумаг, которые читал всю дорогу. – В то, что она людей живьём хоронит, собственноручно избивает чем ни попадя, калёным железом пытает, волосы выдирает, – перечислял Волков творимые Салтыковой кощунства. – Признаться, не очень, – задумчиво проговорил Цицианов. – Клевещут поди. Ну порют помещики своих людей за воровство или пьянство, али затрещиной там кого наградят за оказию какую-нибудь. В холодную сажают, тоже знаю. Но это везде так. Это порядок. Без него помещику никак не должно. Ежели мужика не стращать, он высоко голову поднимать начнёт. Но чтоб намеренно истязать, тем паче живьём хоронить... Это что-то вовсе из ряда вон. Да и то сказать, женское же у неё сердце, слабое. А волосы попробуй вырви... это ж какая сила в руках надобна? Какая злоба! Нет, не бывает таких женщин. Все они мягкие, слезливые. Чуть что, сразу плачут да жалуются. – Не скажите, князь, – покачал головой Волков. – Я вот на своём веку всякого навидался. Помню одну смиренницу, барыню, в Калужской губернии жила. Как ни взглянешь на неё, зардеется, глаза в пол держит. А в своём имении, навроде государыни Анны Иоановны шутовство завела. Карликов всюду скупала и заставляла своих девок потомство от них воспроизводить, да чтоб при ней всё делалось. А тем бабам, которые от мужа своего понесли, туго-натуго животы перевязывала, чтоб ребёнок развиваться нормально не мог и рождался каким-нибудь уродцем. Продавала их потом по дорогой цене в богатые дома, хорошее состояние на этом сделала. – И что же потом с ней сталось? – Померла, тридцати двух лет от роду. Грибочков в уксусе поела, на том свою жизнь и покончила. Подозрение такая её кончина вызвала, вот меня и привлекали. Признаться я тоже думал, что отравили её, но доказать ничего не смог. Да, признаться, и не хотел, а оттого не сильно старался. – Я тоже одного барина знавал в прежние годы, – задумчиво проговорил Цицианов, – он людей собаками травил. Тучный был барин такой – если нас с вами сложить, так четыре таких понадобится. На коня сесть не мог, ногами тоже ходил плохо, не держали они его. А охоту любил - страсть. Вот выходил во двор, усаживался в мягкое кресло, кофей попивал, а у него на глазах тем временем какого-нибудь человека собаками травят, вместо оленя или медведя. Особенно ему нравилось, как бабы верещат. Смеялся очень... – И что, донесли на него? – А кто донесёт? Все боятся. Барин богатый. Связи имеет. А крепостной - он кто? Никто, пустое место. Его и за человека-то не считают... – Вот и я о том. Есть жалостливые помещики, добром со своими крепостными обходятся, но таких немного. Иной раз смотришь, человек учёный, грамотный, науками занимается или даже писательствует, а со своими людьми такое творит, обращается хуже, чем со скотом. Карета свернула к имению Салтыковой, но не успели они к нему подъехать, как кучер остановился и прислушался, а потом истово перекрестился. – Что такое? – Что там? – выглянули каждый в своё окно чиновники и тут же почувствовали, как мурашки побежали по телу, а волосы на голове зашевелились: над имением стоял невообразимый животный вой, в котором почти невозможно было разобрать человечьи голоса. – Казни там египетские творятся, ч