если те люди вместе стояли у открытой могилы и смотрели прямо в холодные глаза смерти, ...
если те люди вместе стояли у открытой могилы и смотрели прямо в холодные глаза смерти, их и вовсе можно записать в одну семью навеки. Автобус, попыхивая сизым, маслянистым дымом, тронулся с места. Старуха устроилась у самого окна, прильнув к стеклу морщинистым лицом, и всё махала и махала иссохшей, жилистой рукой — то ли Венере, то ли уплывающему назад прошлому. Венера махала в ответ, чувствуя, как в груди снова начинает скрести тоскливая пустота. *** Постепенно перрон опустел. Разъехались все – и попутчики по несчастью, и случайные зеваки, и торговцы остывшими пирожками. Шум автостанции стих, уступив место вечерней степной прохладе. Марина и Венера остались на лавке одни. Им предстояло дожидаться своего рейса — самого позднего, уходящего в самую даль. Сумерки сгущались быстро, окрашивая привокзальную пыль в лиловые тона. Венера молча пила тёплую воду из пластиковой фляжки, глядя на то, как у дороги сонный пёс безуспешно пытается поймать блоху. — Мам, а тётя Римма… она вообще ждёт нас? — неожиданно тихо спросила девочка, повернувшись и заглянув матери в глаза. Марина вздрогнула, словно от пощёчины, и тут же нахмурилась. На секунду она ушла в себя, запечатавшись в коконе тяжёлых воспоминаний. Отношения с сестрой у неё всегда были… своеобразными. Росли вроде вместе, и были тогда не разлей вода, бегали на речку за овраг, таскали зелёные абрикосы, строили шалаши из подсолнухов в посадках. А потом пришла юность, и всё треснуло по швам. Всё полетело к чертям в тот день, когда Марина привела в дом Сергея. Римма тогда взъелась на него, словно дикая кошка. Откуда в ней взялась эта жгучая ревность, эта слепая ненависть к парню? — Тебе что, своих парней на улице не хватает, что ты этого притащила? — шипела Римма ей прямо в лицо. А Марина хлопала глазами и искренне не понимала: ну почему он чужой? Разве можно мерить человека какими-то мерками, если сердце колотится от любви, как бешеное? Любовь – она же не спрашивает разрешений и отличий не видит. Окончательный разрыв с сестрой произошёл, когда Марина собрала вещи и уехала с Сергеем на его малую родину. Марина потом пыталась навести мосты — писала письма, звала в гости, отправляла открытки к праздникам. Но Римма забаррикадировалась за стеной обиды и отвечала на всё железобетонным молчанием. Родители только руками разводили: мол, молодость, дурь — с годами поумнеет, одумается сестра. Да куда там! Года шли, а Римма не умнела и всё не прощала. А потом родители ушли один за другим, тихо, в течение одного проклятого года. Марина приезжала на похороны — сестра даже не повернула головы в её сторону, не проронила ни слова. Так и жили десятилетиями на разных краях земли, будто и не были одной крови. — Мам, а почему мы раньше никогда не ездили в гости к тёте Римме? — продолжила допрос Венера, выдергивая мать из тягостных дум. Девочка догадывалась, что за этой историей кроется какая-то невыплаканная боль. Марина же всю жизнь изощрялась на выдумки, придумывая отговорки, лишь бы скрыть от дочери горькую правду о семейной вражде. Вот и сейчас в ней сработал старый защитный рефлекс. — Далеко потому что. Транспорт ходил плохо, работа, хозяйство... Вот и не ездили, — коротко и сухо отрезала Марина, отводя взгляд в сторону. Она и сейчас не договаривала. Римму она не предупреждала о своём визите — ехала напролом, как снег на голову. Надежда была только на одно: сестра же не зверь, не захлопнет дверь перед носом родного человека, оставшегося без гроша и крыши над головой. Тем более… сейчас они ехали без Сергея. Для Риммы это было главным аргументом. Этот факт давал уверенность, что с порога их не прогонят пинками. Наконец из темноты вынырнул долговязый силуэт автобуса. В полутьме показался его потрёпанный борт и тусклая табличка с заветным названием станции назначения. Мать и дочь поднялись по ступенькам и заняли свои места у замызганного окна. Мотор взревел, автобус качнулся и попятился назад, выезжая на трассу. Венера почти мгновенно уснула, сморщив нос от усталости. А Марина сидела с открытыми глазами, в