трой, что дышать стало трудно. — 17 июля 2026 г. в 10:22:17.669
трой, что дышать стало трудно. — Не поняла, доча? — голос мой дрогнул, я глядела на неё с прищуром. — Давай ты сейчас домой пойдёшь, — она мне говорила так спокойно, как разговаривают с умственно отсталыми. — Немного остынешь. А потом мы с тобой поговорим. Может быть, завтра. А лучше — послезавтра. Завтра у меня смена. Я слушала дочку и не верила своим ушам. Она меня выгоняет. Выгоняет из дома, чтобы я не портила им, видите ли, праздник! Я её тут, понимаешь, защищаю перед этим присосавшимся к ней семейством, а она… Она меня выставляет! — Да ну вас всех! — я вскочила из-за стола. Мне стало настолько гадко, что хотелось поскорее покинуть это место. В следующее мгновенье я уже летела в коридор, чтобы одеться. Никто, даже моя родная дочь Света, не соизволил выйти, чтобы меня проводить. Никто не сказал ни слова. Я уехала. Руки тряслись, а перед глазами постоянно стояло лицо Светы — её спокойный, отчуждённый голос, эти слова: «Тебе, наверное, лучше уйти». Все выходные я ходила по квартире, как привидение, не находя себе места. То и дело посматривала на телефон. Ждала, что увижу там хоть какое-нибудь сообщение от дочки: «Мама, привет, как ты?» или «Мама, не обижайся на меня! Я не хотела тебя обидеть». Да хоть что-нибудь написала бы! Хоть смайлик какой-нибудь дурацкий! Но экран оставался чёрным и безмолвным. Как будто меня стёрли из её жизни. В понедельник во время обеденного перерыва я позвонила Свете. Я всегда ей звонила в это время, и мы разговаривали минут пятнадцать. Но тут она даже не взяла трубку. Не выдержав, я написала ей короткое сообщение: «Доча, с тобой всё в порядке? Ты чего трубку не берёшь? Я волнуюсь». Ответ пришёл почти мгновенно: «Не звони мне и не пиши». Всё. Я тогда даже присела на кушетку. Ноги подкосились. Я, значит, её защищаю перед этим семейством, перед этим дармоедом, который сидит у неё на шее, а она…! Слов не было. Только боль и обида. Думала, это временно. Подумает, остынет, поймёт, что была неправа. Ведь мы же родные люди! Звонила ей через день, потом через два. То же самое — трубку не берёт. Сообщения остаются без ответа, даже прочитанными не отмечаются. Тогда я, не выдержав, поехала к ним домой. Подъехала к их панельной девятиэтажке, поднялась по лестнице, постучала в дверь. Тишина. Никто не открывает. Я не знаю, может, она на смене была? Но, стоя на площадке, я отчётливо услышала, как кто-то подошёл к двери. Кто-то придвинулся к глазку, посмотрел… и потом шаги удалились обратно вглубь квартиры. Меня видели. И не открыли. Вот так вот получилось, дорогие мои. Хотела заступиться за собственную дочь, спасти её от этого бездельника, вытянуть из трясины, в которую она сама себя загнала, а стала для них всех врагом семьи. Скандальная мать. Не иначе так меня теперь называют за глаза. Вот где справедливость, скажите мне на милость? Стараешься, переживаешь, душу вкладываешь, ночи не спишь, беспокоясь, а в итоге оказываешься виноватой во всех смертных грехах. За что такое наказание?