Капкан для волчицы - 40 Когда за Викой закрылась дверь, Тамара ещё какое-то время сиде... — 3 сентября 2026 г. в 05:16:10.924
Капкан для волчицы - 40 Когда за Викой закрылась дверь, Тамара ещё какое-то время сидела неподвижно. Руки её лежали на столешнице, пальцы были сплетены в замок. Она смотрела в одну точку перед собой, но ничего не видела. В ушах всё ещё звучал тихий, надрывный голос Вики: «Где мой сын?» Она медленно поднялась. Ноги не слушались. Подошла к бару, встроенному в старый глобус – тяжёлому, из красного дерева, с потёртой картой полушарий. Откинула крышку. Рука сама потянулась к бутылке коньяка – тёмного, выдержанного, того, что привезла из последней зарубежной поездки и берегла для особого случая. Тамара отвинтила пробку и сделала три жадных глотка прямо из горлышка. Горьковатая жидкость обожгла горло, растеклась теплом по груди. Она закашлялась, вытерла губы тыльной стороной ладони и прислонилась к стене, закрыв глаза. – Мама! Голос Вероники прозвучал резко, как пощёчина. Тамара открыла глаза и повернулась к ней. Дочь стояла в дверях – руки скрещены на груди, лицо перекошено злобой. Она смотрела на мать с таким презрением, будто та была не родительницей, а прислугой, которую застали за воровством. – Ты с ума сошла? – голос Вероники дрожал от ярости. – Ты позволила этой… этой безродной дряни ворваться в наш дом, сорвать вечер, опозорить нас перед всеми! А теперь ты стоишь здесь и пьёшь, как пьяница? Тамара молчала. Она смотрела на дочь, и в глазах её не было ни обиды, ни гнева – только усталость. Бесконечная, всепоглощающая усталость. Вероника шагнула вперёд. – Мам, ты вообще меня слышишь? Ты знала, что я хочу остаться с Владимиром после ужина! И обещала, что всё устроишь! А теперь он уехал и не сказал даже, что вернётся! Ты всё испортила! Ничего для меня не сделала! – Ничего? – переспросила Тамара тихо. – Ничего! – выкрикнула ей в лицо Вероника. – Ты всегда думала только о себе! О своей репутации, о своём доме, о своём бизнесе! А я? Я для тебя пустое место! Тамара расправила плечи. Поставила бутылку на стол. И медленно, очень медленно подошла к дочери. Размахнулась – и ударила. Звонкая пощёчина прозвучала в тишине кабинета, как выстрел. Вероника отшатнулась, схватившись за щеку. Глаза её расширились от шока. – Ты… ты ударила меня? – прошептала она. – За что? – А ты приди в себя!!! – голос Тамары сорвался на крик. Она стояла перед дочерью, дрожа всем телом. – Сколько можно, Ника?! Сколько можно ныть и жаловаться?! Я всю жизнь положила на тебя! Всё, что у тебя есть – это сделала я! Квартира, учеба, деньги, связи, этот чёртов ужин – всё для тебя! А ты никогда, слышишь, никогда не умела этого ценить! Вероника смотрела на мать, и в глазах ее закипала ответная злоба. – Ценить? – переспросила она с ледяной усмешкой. – Ценить то, что ты разрушила мою жизнь? Ты думаешь, мне нужен был этот дурацкий ужин? Мне нужен был Владимир! А ты позволила этой гадине устроить при всех жуткий, свинский скандал! Всё! Он уже не вернется! Из-за тебя!!! – Из-за меня? – Тамара усмехнулась, глядя прямо в глаза дочери. – А может быть ты хоть что-нибудь сделаешь для себя сама?! В конце концов, могла бы попытаться взяться за ум! У тебя не хватило мозгов даже для того, чтобы доучиться… – Замолчи! – закричала Вероника. – Ты меня достала! Ты и твои вечные нравоучения! Думаешь, ты самая умная? Да ты просто глупая старуха, которая не понимает, что творится у неё под носом! Дура!!! Последнее слово прозвучало, как плевок. Вероника развернулась и выбежала из кабинета. Хлопнула входная дверь. Через мгновение за окном взревел мотор её машины, и визг шин разрезал ночную тишину. Тамара осталась одна. Она стояла посреди кабинета, опустив руки, и смотрела на дверь, за которой только что скрылась дочь. Потом медленно подошла к столу, взяла бутылку коньяка и опустилась в кресло. Тело налилось свинцом, голова откинулась на высокую спинку. В правой руке зажата бутылка коньяка – пальцы онемели, но не разжимались. Она закрыла глаза, и прошлое накрыло её воздушной, тёплой волной. Когда же это было… Сколько прошло месяцев двенадцать? Тринадцать? Тамара потёрла лицо ладонью. Тогда телеф