у, обдавая женщин специфическим ароматом.
у, обдавая женщин специфическим ароматом. Удивительно, но каждая корова будто знала своё место. Они расходились по стойлам сами, но если какая-то молодая тёлка решала побродить по сараю или сунуть нос не туда, бабка тут же оказывалась рядом. Хлёсткий удар тонким прутиком по боку – и буренка, недовольно мыча, вставала в строй. Затем старушка начала ловко привязывать каждую корову цепью, собранной в массивный ошейник. Животные покорно замирали, ожидая дойки. Закончив с привязью, бабка вытерла руки о передник и подозвала Тамару и Лилию к себе. Она посмотрела на них, прищурившись, и что-то пробормотала, явно пытаясь выговорить их имена, но быстро бросила эту затею. Она тут же придумала им имена, которые у неё получалось выговорить и легко запомнить. Женщины переглянулись. Теперь их прежние имена остались только в их собственной памяти. Здесь, в бескрайней степи, под присмотром грозного деда и его исполнительной жены, Тамара стала Томирис, а Лилия – Лейлой. Тем временем бабушка, не обращая внимания на их растерянные лица, кивнула в сторону коров. Каждой из женщин она указала на «персональную» бурёнку, которая уже стояла в стойле, тяжело переминаясь с ноги на ногу и помахивая хвостом. — Что? — голос Тамары сорвался на писк. — Что вы хотите? Я не понимаю! Мне... мне воды им принести? Или сена подбросить? Она беспомощно оглядывалась по сторонам, надеясь, что всё это – какая-то нелепая шутка. — Тамара, ты дура или прикидываешься? — рявкнула на неё Лилия. — Она хочет, чтобы мы подоили коров. Похоже, это и есть та самая «работа», на которую я согласилась. — Ты согласилась. Но я-то здесь при чём?! Я вообще... я не могу это делать! Лилия тем временем, проявив чудеса гибкости, уже подхватила маленькую деревянную табуретку, которую ей протянула хозяйка. Она поставила её сбоку от коровы и присела. — Это не так уж сложно, — бросила Лилия через плечо. — Только надо сначала помыть корове вымя. Иначе в молоке будет... ну, ты сама понимаешь что. Бабушка, словно прочитав мысли Лилии, обернулась и протянула ей ведро с чистой, ещё теплой водой. Лилия, глубоко вздохнув, принялась за дело. Через минуту в тишине сарая раздалось звонкое «Дзынь-дзынь!». Первые струйки молока ударились о дно ведра, выбивая ритмичную дробь. Тамара посмотрела на своё ведро у ног, потом на бесконечные ряды коров. Ей казалось, что все эти животные смотрят именно на неё своими огромными, влажными глазами. — Нет! — вдруг выкрикнула Тамара, пятясь к выходу. — Как-нибудь без меня! Я… я не буду этого делать! На её крик в дверях сарая мгновенно возник дед Онгар. Казалось, он только и ждал повода, чтобы вмешаться. Увидев картину – покорно доящую Лилию и бунтующую Тамару, – он изменился в лице. Его глаза, и без того недобрые, налились кровью. Он двинулся на Тамару тяжёлыми, размеренными шагами. Тамара и пискнуть не успела, как дед оказался рядом. Он схватил её за плечо своей огромной, мозолистой рукой. Хватка была мёртвой. Тамаре показалось, что её плечо зажали в чугунные тиски, кости жалобно хрустнули под напором этой невероятной силы. Этот захват сделал Тамару абсолютно покорной. Она поняла: здесь не договариваются. Здесь подчиняются. Дед, не выпуская её плеча, буквально протащил её до ближайшей коровы и одним резким движением, почти швырнув, усадил её на корточки прямо под тяжелое брюхо бурёнки. Когда Тамара, пошатываясь от шока, попыталась приподняться, бабушка уже была тут как тут. Она ловко подставила ей невысокую скамейку и сунула в руки ведро. Обида, чувство унижения, ярость на саму себя — всё это набросилось на неё мутной волной. Но сильнее всего был страх. Она смотрела на жилистую руку деда, который всё ещё стоял над ней, и понимала: этот человек жесток. Его не остановит то, что она – «хрупкое городское создание». Здесь она была просто ещё одной парой рук, обязанной выполнять план. И тут, в этой вони и темноте, память услужливо подбросила Тамаре картинку из далёкого прошлого. Ей тринадцать, они с мамой в родной деревне. Мама пытается показать ей, как обращаться с их еди