араю, оставив Тамару наедине с её болью.
араю, оставив Тамару наедине с её болью. Тамара перевернулась на бок, стиснув зубы до скрежета в челюстях. Она чувствовала, что спина её превратилась в сплошную кровоточащую рану. Кожа запеклась корочкой, но шрамы были ещё открытыми, свежими и будто пульсировали в такт бешеному стуку сердца. И это несмотря на то, что в отключке она пролежала несколько дней. Тамара и не подозревала, что болевой шок может быть настолько мощным, что человеческий организм просто выключает рубильник сознания. И не на часы – на целые дни. А может, дело было даже не в самих ударах жёсткой плети, а в той нечеловеческой усталости, которая накопилась за все эти бесконечные месяцы каторжной жизни на этой проклятой точке, затерянной среди бескрайних степей. Но физическая боль – это лишь полбеды. Тот жуткий день оставил в их душах куда более глубокий, неизгладимый след. Случай, когда Тамара прошлась по тонкой грани между жизнью и смертью, вселил в неё и в Лилию первобытный страх. Теперь они обе отчётливо понимали: деду Онгару чуждо абсолютно всё, что хоть отдалённо связано с жалостью, состраданием или человечностью. Для него они были даже не людьми – свой скот он ценил больше. И если они вздумают выкинуть ещё хоть один подобный фокус, старик церемониться не станет. Он не просто полоснёт плетью – он реально убьёт. Раздавит, как ядовитую степную фалангу, и закопает где-нибудь в сухих барханах. Когда к Тамаре полностью вернулись ясность ума и способность говорить без жуткой боли в груди, она тихонько поблагодарила свою спасительницу. — Спасибо тебе, Лилька… Огромное человеческое спасибо за то, что выхаживала меня, — еле слышно прошептала она, глядя на подругу ещё тусклыми, но уже осознанными глазами. — Ты ведь… ты ведь единственная добрая душа во всей моей никчёмной жизни! Лилия, которая в этот момент копалась в старом деревянном ящике в поисках чистой тряпки, хмыкнула, уперев руки в бока: — Ишь ты, нашла святую! С чего это я вдруг единственная? Тут вон, между прочим, к тебе гость захаживал. Волчок всё пытался твои раны своей слюной целебной зализать… — Волчок? — искренне удивилась Тамара, и уголки её губ дрогнули в слабой, но искренней улыбке. — И что ты? Пустила? — Щас! Разбежалась! Ещё не хватало, чтобы эта блохастая псина какую-нибудь дикую заразу в открытые раны занесла, а мне потом тебя тут выхаживать! Без него хлопот полон рот! Тамара тихонько улыбнулась, хотя от каждого движения в спине неприятно кололо, и ещё раз искренне поблагодарила Лилию за то, что та буквально вытащила её с того света. А ведь она действительно тогда едва не отдала Богу душу. А ещё тот кошмарный сон, который настойчиво преследовал её в последние дни. Ей снился её маленький сын. Тимур стоял прямо у её кровати – такой реальный, будто можно было протянуть руку и коснуться его мягких волос. Тамара пыталась вскочить, броситься к нему, но мальчик вдруг неожиданно тяжело, по-взрослому, клал свою маленькую ладошку ей прямо на грудь. И давил с такой силой, которой никак не ожидаешь от ребёнка. — Всё, мама, хватит, довольно! — строго говорил он ей, глядя прямо в глаза. — За меня больше не волнуйся. У меня всё хорошо. Ты главное… просто живи… ради меня живи! Тамара просыпалась от этого сна в холодном поту, но с ясным осознанием: это было предупреждение свыше. Сын запрещал ей делать глупости. Каждая новая попытка бежать отсюда, каждый безрассудный шаг к нему мог стоить ей самого главного - её собственной жизни, и тогда Тимур действительно останется один на этом жестоком белом свете. И тогда Тамара успокоилась. Она подчинилась степи и её суровым законам. Она решила, что будет ждать. Жизнь сама подскажет ей, когда нужно будет действовать. И она эту подсказку не упустит.