а старая. Думала, я не выдержу правды про отца, а сама тридцать четыре года несла чужой...
а старая. Думала, я не выдержу правды про отца, а сама тридцать четыре года несла чужой позор молча. Это я бы не выдержала, если б узнала раньше, что ты так за меня страдала, а я и не видела. Клавдия на кровати смотрела на них и, кажется, впервые за долгие годы у неё на лице не было того затравленного выражения, с которым она жила последние тридцать четыре года. — Простила, значит, — прошептала она. Дарья, не разжимая объятий с дочерью, повернулась к ней. — Простила, Клав. Дуре положено прощать дуру. Клавдия умерла через три дня, тихо, во сне. На похоронах Дарья стояла рядом с Настенькой — не поодаль, как привыкла все эти годы, а рядом, плечом к плечу. А через неделю, в воскресенье, у лавки, где когда-то бабы говорили о ней в полный голос, будто её и не было, к Дарье подошла та самая, помоложе, что спрашивала «а это которая», и сказала неловко, не глядя в глаза: — Тёть Дарья, я слыхала... ну, что не ты виновата была, оказывается. Я это... извиняюсь, что ли. Дарья посмотрела на неё долго. — Ничего, — сказала она. — Сама тридцать четыре года привыкала. Тебе одного дня хватит. И пошла к колодцу за водой — впервые за много лет не наступая неловко.