Живое
Живое АЛЁНА СЛЮСАРЕНКО — Потерпи, родное сердце, через четыре остановки пустырь, — пообещал Петрович. Филька только вздохнул. Он потерпит. Хозяин не виноват. Что-то случилось с людьми в этом городе. Они вдруг все разом возненавидели собак... Тетка смотрела на Петровича со смесью брезгливости и возмущения. Словно тот вышел на улицу в одних подштанниках, к тому же нестиранных. — Нельзя здесь с собаками! — Это же лесопарк... Петрович взял Фильку на короткий поводок. — И что? Это повод его запакостить? — теткин голос набирал децибелы. — У меня пакетики есть, — Петрович продемонстрировал рулончик. — Знаю я вас. Носите в кармане кульки для отмазки. Ни разу не видела, чтобы вы за своими ша*вками убирали. А здесь люди ходят! Дети играют! Петрович попятился, Филька прижал уши. — Управы на вас нет! Вот я сейчас позвоню куда надо, пусть оштрафуют. Тетка полезла за телефоном. Связываться не хотелось, и Петрович потянул Фильку к автобусной остановке. Пес обиженно посмотрел на хозяина. Только ведь пришли. А понюхать кустики, дела свои сделать? — Потерпи, родное сердце, через четыре остановки пустырь, — пообещал Петрович и нацепил на песий рыжий нос намордник. Филька только вздохнул. Он потерпит. Хозяин не виноват. Что-то случилось с людьми в этом городе. Они вдруг все разом возненавидели собак... ***** Подошел автобус, раззявил двери. Внутри Фильке захотелось стать невидимым. Он жался к ногам Петровича, надеясь, а вдруг пронесет. Не заметят, не станут ругаться. Не пронесло. — В такси ездить надо, раз такой любитель собак! — сказал здоровенный мужик, узрев Фильку. — С какой стати я должен собачатиной всю дорогу дышать? А потом еще и брюки от шерсти чистить. — Да он же ничем не пахнет, и от вас далеко, — пролепетал Петрович. Мужик посмотрел на него, как на таракана, ответом не удостоил. Плюхнулся на сидение, опередив старичка с палочкой, и вперился в телефон. Впрочем, выдохнуть спокойно Петровичу не дали. — Держите свою собаку крепче, у меня тут ребенок, между прочим! — раздался сбоку истеричный женский голос. Петрович повернулся. Какая-то упитанная дамочка средних лет сидела, обняв сумки, и возмущенно разглядывала их с Филькой. Сбоку от нее, привалившись к окну, возил пальцем по экрану такой же откормленный пацан лет двенадцати. — Вы песика лучше на руки возьмите, — посоветовал старичок с палочкой, цепляясь за поручень рядом с Петровичем. — На следующей остановке народищу будет! — Спасибо, — Петрович подхватил Фильку. Автобус тряхнуло, старичок едва не упал упитанной дамочке на колени. — Простите... — Держаться надо или дома сидеть! Петрович не выдержал: — Вы бы лучше пацана своего подняли, чтобы место дедушке уступил! — Зря вы... — шепотом начал старичок, но закончить не успел. — А с какого это перепугу? Мы, чай, не даром едем. Имеем право сидеть! Лицо дамочки стало пунцовым, глаза сузились, почти потонули в щеках, голос ушел в ультразвук. Мальчишка остался безучастен. Все так же пялился на экран, пухлый палец монотонно двигался туда-сюда. Петрович двинулся к выходу. Ему через одну выходить, но потом ведь не выпустят. Надо заранее. Старичок поковылял за ним. — Не стоило связываться. Таким ничего не докажешь, а я сейчас выхожу. Удачи вам, — прошелестел он. Двери раскрылись. Людская волна едва не снесла старичка, но он умудрился выплыть. Петрович помахал ему из окна. Тот улыбнулся и побрел восвояси. «Не хочу быть совсем старым, — подумал Петрович. — Сколько ему, интересно? Лет восемьдесят? Тяжко, наверное. Мне вот шестьдесят шесть, и то нелегко. Озверел народ. На всех кидается...» И только он это подумал, его толкнули под ребра. Молодая женщина ледоколом проталкивалась вперед. — Мужчина, чего вы тут встали? Проходите в середину и там со своей собакой целуйтесь! — Да я выхожу сейчас... — А я вхожу!