Она воткнула острый каблук ему в ногу. Петрович ойкнул, хотел было возмутиться, но не с...
Она воткнула острый каблук ему в ногу. Петрович ойкнул, хотел было возмутиться, но не стал. Без толку! Надо скорее на воздух. Филька того и гляди лопнет. Ругаться нет времени. Да и не умеет он, если честно. Двери, наконец распахнулись, и автобус выплюнул их у промзоны. Свобода! ***** Пейзаж пустыря удручал. Заброшенная стройка, вокруг нее грязь, тропинка-ниточка вьется сквозь чахлое разнотравье, лужи, лысые кустики тянут тонкие ветки к небу. Словно здесь навсегда утвердился ноябрь. И чихать он хотел, что во всем остальном мире весна. — Ладно, Филька, не до жиру. Гуляй, — Петрович снял с рыжего носа намордник, отцепил поводок. Пес рванул по тропинке. Не до красоты ему. Главное, никто не кричит, не ругает, можно побегать да справить нужду. Петрович присел на бетонный блок, валявшийся в траве, вытянул ноги... И тут же откуда ни возьмись появилась бабуся, остановилась напротив Петровича, руки в бока уперла: — Ишь, восседает он, словно на троне! Давай, пустобреха своего лови. — Да вам-то он чем помешал? — А кто его знает, что у него в башке? Возьмет и цапнет. Для вас специальные площадки построили. Вот там и сюсюкайте с собачатиной своей! Петрович готов был сам цапнуть бабусю. Но только тихонечко застонал. Ну как объяснишь ей, считающей себя правой, что площадок в городе раз-два и обчелся. Что они так старались уйти от всех подальше, чтобы не мешать. Да если бы у них был выбор, разве потащились бы они на этот забытый богом грязный пустырь. — Филька, домой, — позвал он. Пес послушался, прибежал. — Тьфу, клоп какой-то, а не собака, — поморщилась бабуся. — Но все равно: не положено здесь гулять, значит, не положено! И она пошагала по тропинке к домам, возвышающимся вдалеке... ***** Петрович так устал за это утро, что мечтал поскорее попасть домой. Было жалко Фильку, себя, этот город, который ненавидит все живое. Но, как оказалось, их испытания еще не закончились. У парадной восседал ужас всех окрестных собак и кошек. В паспорте он значился как Эдуард Сигизмундович и носил говорящее прозвище – Душегуб. Лет ему было столько же, сколько и Петровичу. Он тоже недавно вышел на пенсию. И то ли с тоски по работе, то ли просто от вредности характера взялся Душегуб блюсти чистоту двора и подъезда. Цеплялся к дворникам, ругал автомобилистов, костерил подростков. А животных и вовсе готов был слопать живьем. Сегодня он скучал. И очень обрадовался, завидев Петровича с Филькой. — Здравствуй, сосед, — начал он сахарно. — Песика выгуливал? Петрович кивнул, но шаг не замедлил. — Чего же это ты, и поговорить со мной не хочешь? А у меня есть что сказать. Будь любезен, присядь... Липкая вежливость Душегуба настораживала, но Петрович остановился. — Я тут сегодня на променад с утра вышел. Для здоровья полезно. И что ты думаешь я нашел прямо у скамейки? — Неужто золотой слиток? — ляпнул Петрович и тут же пожалел. Глаза у Душегуба сделались колючими, злыми: — Да нет, любезнейший, не слиток. А продукт жизнедеятельности одного бесполезного и гавкучего организма! — Сигизмундыч, отстань, — взмолился Петрович. — Ну чего ты к Фильке прицепился? Ты этот продукт что, на экспертизу носил? Мы возле твоей лавочки даже не останавливались. — Может так, а может и нет! Но я меры-то приму, имей в виду, сосед. Да и дог*хантеры не спят. Ты за собачкой своей получше следи. Как бы чего не вышло... — голос Душегуба сочился елеем, глаза источали ненависть. Петрович схватил Фильку на руки и чуть ли не бегом бросился в парадную. Как же хотелось врезать Душегубу. Но нельзя. Возраст не тот, чтобы мор*добой во дворе устраивать. Да и беды потом не оберешься... ***** Чуть успокоившись, Петрович позвонил сыну. Хотелось поговорить с кем-то умным, родным, чутким. — Привет, папа, — раздалось в трубке, немного раздраженно, или показалось? — Здравствуй, Лешка. Как дела? Как работа? — Нормально все. У тебя что-то важное? А то я занят. — Да не то чтобы важное... Просто затюкали нас с Филькой. Гулять нигде с ним нельзя, в транспорте ездить нельзя. Еще и с