когда в доме жили одни академики.
когда в доме жили одни академики. Форточка в кухне Юры почти никогда не закрывалась – молодой человек любил, по его словам, «свежий воздух и шум большого города». Серафима, дождавшись, пока хозяин уснет под мерное попискивание чудо-ионизатора воздуха – очередного изобретения, – выскользнула на балкон, прошлась по карнизу с грацией, достойной цирковой канатоходки, и легко впрыгнула в темную форточку. Квартира Юры пахла кофе и, как ни странно, немного плесенью – верный признак, что генеральной уборки тут не видели давно. Серафима, сориентировавшись в темноте, приступила к делу методично, как настоящий хирург. Сначала фотография Юры в спортзале, красовавшаяся на полке, отправилась лицом к стене. Затем три диска (Юра почему-то до сих пор держал старую стереосистему, «для форсу», как выразился бы Барон) переместились с полки на пол ровным веером, будто их разложил кто-то очень методичный и совершенно бестелесный. Тапочки, стоявшие у двери носами наружу, развернулись носами внутрь. Но настоящий шедевр Серафима приберегла напоследок. За стареньким кожаным диваном, который Юра купил по случаю и очень им гордился, она аккуратно, по одному, разложила несколько рыбьих хвостиков, припасенных заранее из собственного ужина – не без внутреннего сожаления, ибо хвостики были хорошие, но справедливость требовала жертв. Потом настал черед истошного крика. Кричать Серафима умела потрясающе. В ее голосе таилось столько отчаяния и запредельной муки, что у любого услышавшего непременно заходилось сердце. Полюбовавшись результатами работы, Серафима так же незаметно исчезла через форточку, оставив за собой лишь смутный, едва уловимый дух тайны. Юра от крика проснулся, но спросонья не понял, что случилось. Утром он обнаружил развернутые тапочки и решил, что бывает же – сам, значит, машинально развернул, устал вчера. К обеду он заметил диски на полу и слегка помрачнел. К вечеру же, когда квартиру заполнил странный, но настойчивый запах, который, казалось, шел отовсюду и ниоткуда одновременно, Юра не на шутку разнервничался. На третий день, заметив, что кружка «Босс» свободно путешествует по кухне, Юра тщательно обыскал квартиру, никого не нашел, зато обнаружил еще два рыбьих хвостика, которые Серафима, вошедшая во вкус, подбросила уже за холодильник для разнообразия. К концу недели Юра перестал делать замечания соседям в подъезде – ему было не до того. Он ходил бледный, спал с включенным светом и все чаще заводил разговор о том, что «в доме определенно что-то нечисто». Особенно с тетей Клавой с пятого этажа, которая обожала мистику и с большим удовольствием подтвердила, что да, слышала, слышала, будто в этом доме много лет назад жил один профессор, который сгинул при странных обстоятельствах. Она посоветовала вызвать знакомого медиума. Медиум явился в квартиру, зажег благовония (запах которых, смешавшись с уже устоявшимся ароматом несвежей рыбы, произвел эффект, прямо скажем, катастрофический), походил по комнатам с металлической рамкой в руках, глубокомысленно помычал у дивана и объявил, что энергетика в квартире «крайне неспокойная», и посоветовал провести обряд очищения – за отдельную плату, вносимую наличными и заранее. Серафима, наблюдавшая эту сцену с карниза через приоткрытую форточку, испытала, помимо законного злорадства, еще и легкое профессиональное разочарование: обряд, по ее кошачьим представлениям, должен был включать хотя бы немного здравого смысла, а его не было ни на грош. Разумеется, ничего медиум не добился – рыбьи хвостики благополучно продолжали портиться в самых неожиданных местах, вещи продолжали перемещаться по квартире (Серафима теперь заглядывала едва ли не через день), и к тому моменту, когда из отпуска вернулась хозяйка квартиры тетя Валя – загорелая, отдохнувшая, с чемоданом, полным сувениров, – ситуация достигла своего апогея. Тетя Валя, женщина решительная и практичная, переступила порог собственной квартиры и первым делом сморщила нос. — Юра, — сказала она таким голосом, каким обычно говорят люди,